Юргис Кунчинас - Туула

Но при чем здесь Туула, о которой я, вроде бы, забываю, хотя именно она явилась причиной написания этих невеселых строк?.. У нее нет никакого сходства с Домицеле; мало того, доведись им познакомиться, Туула наверняка превратилась бы в ее рабыню. Но, в любом случае, Туула никогда уже не приобретет мотороллер, не съездит в Германию, никогда не доживет до шестидесяти... нет! Однако, если Туулин дедушка, которого я еще в детстве встречал в городском парке с палочкой и в шляпе, был типичным горемыкой из Дзукии, то бабушка... О, эта Туулина бабка! Она даже в конце апреля, когда весь город уже мокнул в Нямунасе (ну ладно, не весь!), ковыляла по аллее Бирутес или Витауто в Паланге, засунув руки в меховую муфту и не обращая внимания ни на прохожих, ни на время года. По-моему, она была самой настоящей космополиткой, а вот была ли она настоящей бабушкой Туулы? Старуха напоминала старую павлиниху, сохранившую до поздних лет отблески былой красоты, оттого она терпеть не могла зеркал, балов, водной глади и юных девчушек, спешивших мимо нее на гимнастическую тренировку... Ого-го, Туулина бабушка! Наверняка в ее жилах тоже текла голубая кровь, об этом, между прочим, проговорилась однажды моя мать... Как жаждал я тогда, чтобы эта старушенция хоть раз порезала палец! Куда там - ее руки вечно были упрятаны в мягкую теплую муфту... Мы с Туулой никогда не заводили разговор о своих генах, вероятнее всего потому, что и без того чувствовали себя нормальными европейцами. Скорее всего, просто не успели - ведь не более недели длилась наша довольно странная и, несмотря ни на что, безыскусная, хотя и бесконечно тесная связь, я до сих пор ощущаю ее... такое, по всей вероятности, не может напрочь оборваться... Эти узы не только опутывают, но и так изменяют тебя, что ты не в силах избавиться ни от прошлого, ни от настоящего. Домицеле, как пить дать, подняла бы меня на смех, ведь она сама отшвырнула меня ногой, как трухлявый гриб! Нет, пожалуй, она не виновата, что у нее такой скверный характер, - не исключено, что Домицеле и сама знает об этом... Сколько открыток, книжек прислала она мне в детстве из далекого Иркутска! Да и по возвращении оттуда вела себя вполне по-человечески - молодая еще была, надеялась выйти замуж... Одного лишь не могу ей простить, хотя умный человек на моем месте простил бы и это... В ту пору я еще был студентом и моим прибежищем стала университетская фотолаборатория, хотя одной ногой я находился уже за стенами университета - военная кафедра в авангарде или арьергарде с героем Советского Союза Вольфом Виленским уже приступила к вышибанию меня под зад коленом из alma mater, хотя я и в мыслях не держал стать кадровым офицером или офицером запаса. Я слонялся по улицам в ожидании последнего приказа: отчислить! Таким меня и увидела востроглазая Домицеле, которую я не заметил, когда шел, вперившись в растрескавшийся тротуар, мимо каменной стены доминиканского монастыря. По правде говоря, заметил, но она со своими спутниками уже сворачивала к двери кабака, над которой долгое время висела бочка... Я бы позабыл - что и сделал! - об этой встрече, но, когда приехал домой, мать тут же напомнила: Домицеле видела тебя в Вильнюсе! Домце? Ну и что? - удивился я. — Что с того? В словах матери звучал горький упрек: идет, говорит, потрепанный, оборванный, ботинки стоптанные, каши просят. Я, говорит, боялась, как бы он меня не заметил и не поздоровался — ведь с немцами обедать шла! Вот оно что! Значит, кивни я ей или приподними несуществующую шляпу, и Домицеле от стыда сквозь землю провалилась бы?! Но меня задела не ее хваленая чувствительность, нет! Ведь она хотела ужалить мать, не меня! А это уже мерзко, это совсем другое дело... Знаю, Домицеле не нуждается ни в моем прощении, ни в осуждении - зачем ей это? Она прекрасно живет в своем стародевичьем мирке, печет по рецептам яблочные пироги и ватрушки, ведет здоровый образ жизни, хотя и не ездит больше на мотороллере, не крутит хула-хуп, как когда-то, сразу же после возвращения из Иркутска... Сейчас-то я бы уже точно не лез в бутылку из-за тех ее слов... Только в молодости мы ужасно обидчивы и самолюбивы, со временем это проходит само собой. Когда одна рафинированная эстетка недавно с улыбкой призналась: «Как мне было стыдно появляться с тобой когда-то на людях! Я только и делала, что оглядывалась по сторонам, не видят ли нас знакомые!» - я лишь плечами пожал... И сразу же вспомнил Туулу: когда она впервые увидела меня, я выглядел совсем неважнецки, куда хуже, чем на аллее осенней Паланги, где мы встретились с той эстеткой по имени Гиацинта, «готическая Гиацинта» - так ее прозвали в узком, но с творческими претензиями кругу. Да что там говорить, по-моему, тогда, в Паланге, я выглядел «как человек». Тут и сравнивать нечего! Но Туула уже на следующий день отдала мне свою клетчатую рубашку, мягкую, китайскую, - мне она была впору, а Тууле, пожалуй, широковата...

Меня часто раздражают речи и всяческие печатные словеса о любви к Вильнюсу, клятвенные заверения вернуться в этот вечный город из любого уголка света: не верю я ни умным и связным рассуждениям, ни искренним вздохам и, разумеется, оказываюсь неправ - мне ли решать, что чувствуют люди по отношению к зданию, ландшафту, топографии, той долине или этому изгибу улицы? Но тогда кому же, если не мне? И я могу иметь свое мнение, пусть оно даже гроша ломаного не стоит, тем более трех, на которые в Старом городе можно было выпить аж кварту сорокаградусной! Сейчас уточню: я не верю, что эти слова принадлежат моим сверстникам, у меня то и дело возникает неприличное подозрение, что они спят и видят, как бы подороже продать свою любовь к Вильнюсу и получить взамен что-нибудь осязаемое и приятное, не буду уточнять что именно. Зато я верю вздохам и даже клятвам стариков, которым ничего не нужно, хотя и клятвы эти порой фальшивы; как мало людей, которым не требовалось бы хоть чего-нибудь, ведь даже место на кладбище выделяется в зависимости от того, насколько громкой была известность в обществе или звонким голос... Нет, все они, эти краснобаи, по-своему любят город, приходят в ужас от жутких преступлений, возмущаются по поводу безалаберщины, сетуют на неудобства, они и в самом деле не хотели бы жить в любом другом месте - только здесь. Но вот любят ли они его по-настоящему?.. Я не собираюсь стыдить или осуждать кого-нибудь: дыхание человека скоротечно, он не успевает даже осознать свою подлинную ничтожность, а физиологии перестает стыдиться гораздо позже, впав в детство...

Мои козыри тоже достаточно скромны - сам не знаю, могу ли я любить город, в котором испытал столько унижений, неудач и такую нужду. Зато я познал его в той мере, в какой мне было суждено это сделать.

Взять хотя бы тот же монастырь на улице Малуну, между трех мостов. Между церковью и множеством костелов. Тот самый, что высится по ту сторону Вилейки, уже на Заречье, как бы находясь в другом небольшом государстве, где речка является не только естественной, природной границей, но и рубежом зон влияния. Вот и галерея, дверь, за которой жила моя мать, когда к ней приходил мой будущий отец. Здесь резвились кузены-американцы, зубрила немецкую грамматику Домицеле... Пожалуй, я не хотел бы тут жить - Туулин дом с апсидой куда просторнее, - но сюда меня тянуло уже тогда, когда я малейшего представления не имел ни о военной поре, ни об образцово-показательной школе. Если быть точным, кое о чем я краем уха слышал, но точных адресов никто не называл. Сейчас-то мне доподлинно известно, чего ради я, свернув с намеченного городского маршрута, забредаю сюда и при этом делаю вид, что просто-напросто решил прогуляться вдоль речки или под благовидным предлогом навестить графика, отпустившего на щеках мордоволосья. Туула - вот причина. Она была здесь, здесь я слышал ее глухой голос, хрупкий смех, здесь, над горой Бекеша и над моей головой, под сводами комнаты, сияла ее маленькая стрекозиная головка...