Мария Лабыч - Сука

В поддержку его слов бухнуло особенно громко.

– Так нас прессуют свои? – медленно переспросил Сотник.

– Возможно. Возможно, уже не только. Лично у меня подозрение, что Егорьевка сегодня ночью все же перешла в руки повстанцев. Тогда это означает, что котел закрылся и в затылок нам бьют по всем законам тактики. Потому что здесь место дислокации нашей артиллерии… должно было быть.

– Во мать ее…

– А вот Удача – та наша в любом случае. Она, действительно, повстанцам не по зубам. Хотя тактически небезынтересна. Впрочем, лезть им туда – бессмысленное самоубийство, и тут делов хватает. Так вот, оттуда и ведется самый интенсивный обстрел.

– И все это по наши души?!

Ушаков перевел взгляд на спросившего Сотника и ответил задушевно:

– Много чести. Я думаю, они вообще не знают, что здесь происходит. Уступили Егорьевку и теперь накрывают зону перемычки сплошным огнем в попытке отыграть время. Мешают силам повстанцев окончательно соединиться.

– Чего-чего? Ну ты, хренов контуженный, – так же мягко сказал Котов, – я покажу тебе чуть погодя, что такое дружественный огонь. Не знаю, что там наши намудрили, но ошибки бывают у всех. Хватит мо́зги делать, командуй пока, стручок недорослый.

Ушаков прямо взглянул на рядового и ответил ему одному:

– Оставаться в укрытии. Ждать прекращения огня. Потом немедленно покинуть село. Любыми средствами пытаться восстановить связь и узнать настоящее положение дел. Куда отходить в таких условиях – неясно, будем рассчитывать на помощь штаба. Дальше – по обстоятельствам.

Вскоре грохот взрывов срезало до отголосков, похожих на обычную грозу. Гром ушел в сторону, будто к западу. В уши вселился свист и мятый скрежет стекловаты. Сквозь них отчетливо прорывались залпы орудий, целью которых были уже не мы. Наш некогда надежный подвал съежился до объемов землянки в три наката. С четвертой стороны ее архитектуру дополнял гигантский навал глины вперемешку с каменистой серой землей под открытым небом. Под ним…

– Пацаны!!! – вдруг неистово заорал Довгань.

Мы не забыли. Мы просто не думали о них. В кутерьме происходящего не хватило места для этих мыслей. Только бы не было поздно!

Проследив мой изумленный взгляд, Ушаков сообразил быстрее.

– Здесь не подобраться. Наверх, бегом, бегом! Возможно, там пролом, войдем оттуда.

Все время обстрела оба раненых оставались в дальнем закуте погреба. Первым же попаданием нас отрезало друг от друга. Добраться до них сквозь завал изнутри оказалось невозможно.

Как могли стремительно, мы выбирались на поверхность. Одна из дверей нашего подвала выстояла и на этот раз. А вот за ней песком и щепой лестницу засыпало так, что ступени вовсе не определялись. Чтобы подняться по сыпучей горке, бойцы ползли, матерясь и оскальзываясь, цепляясь носками ботинок и пальцами за выступы стен.

У поверхности меня вытащил за руку Котов. Ушаков лез следом.

Взгляду предстала невероятная картина. Жуткое чувство: мы будто никогда раньше не были здесь. Вновь развороченное Песково изменилось до неузнаваемости. Дым и мусор, мятые комки ворот, обрывки проводов и арматуры. Ни одного знакомого ориентира. Только, и как прежде невредимые, качели взрезали горизонт. Но удивиться было некогда. Я огляделась растерянно. Обежала высокую зыбкую насыпь от свежей воронки по краю и заглянула за сквозную яму. Изрытая земля, как живая, выскальзывала из-под ног, воруя опору. С той стороны никакого намека на проход. Если его привалило сверху, мы его вскроем. Но если засыпало вглубь, то времени в обрез: ребята задыхаются под навалом прямо сейчас. Где именно искать? Повсюду кучи сырой вздыбленной глинистой почвы среди торчащих под невероятными отвесными углами бетонных блоков.

Видимость мешает. Я закрыла глаза и принюхалась. Ветер нес новые путаные обрывки: гарь, скипидар почему-то, гнилую талую картошку…

Я ищу человека… Вдох с приоткрытым ртом, чтобы яснее ощущать вкус запаха под небом… другого человека, не ее… живого…

На самом деле я не отличу мертвеца от живого под землей, если тот мертв совсем недолго. Особенно если он был ранен. Сейчас я призывала запах бойца с раздробленной ключицей: а где один, там, рядом и второй. Уже несколько часов он ярко пахнет сладковатой теплой гущей. Воспалением живого тела, горячечным, опасным. Не мертвым, а напротив, будто чересчур живым. Кровь его все еще жидкая, пот вязкий и больной, и этот главный сладковатый запах… И даже если он мертв, я буду чувствовать все то же, пока он немного не остынет.

Я тяну ноздрями, но слишком близко та женщина…

– Бойко!

Мешает. Мотаньем головы я сбрасываю звук. Забегаю из-под ветра, становлюсь на четвереньки и вдыхаю снова… Есть что-то, невероятно тонкое. Как выдох на стекло… исчезло.

– Бойко, назад!!!

Я не сдамся. Жмурюсь, чтобы не упустить, и начинаю рыть землю в месте этого фантомного оттенка теплой крови… Ярче?

Новый вдох.

И вдруг меня хватают за горло со спины. Хрящ гортани перекрывает мне ток воздуха, и несколько секунд, внезапно потеряв след, я будто слепну и впадаю в паралич. Меня отбрасывает в сторону удар и, уже лежачую, добивает в спину второй. Потом разлетается земля, глаза становятся полны песка, я слепну по-настоящему и больше не могу дышать.

– Ну что, на этот раз не вышло? Завернули тебя?

Я подыхаю в изоляторе, потому что не ем. Я не стала бы упорствовать и жрала бы их хлеб, но что-то щелкнуло внутри. Голод перестал существовать, попытки накормить себя вызывали рвоту до судорог.

Я перенадеялась выйти отсюда.

Лермонтов восседает с моей историей на коленях. День моего торжественного провала он провел в Цюрихе на конференции по идиотам. Теперь наверстывал, ворочая свежие страницы у моей постели.

– Так-так… Взгляни-ка на меня, дитя природы. Ну совершенно зеленая. Ты что-нибудь слышала о зеленых собаках?

Новый приступ рвоты ударил меня под солнечное сплетение, но вхолостую. Живот громко булькнул, я расхохоталась.

– Так вот, милая деточка. Начинаем мы с тобой постепенно питаться. А я тебе за это обещаю свободу. Не сразу. Но со второй попытки ты вылетишь отсюда, как неродная. Палец даю на отсечение.

Я перестала ржать и отозвалась:

– Мало. Голову дают.

– Нет, милая. Головой я рисковать не стану. Все ж таки мало ли что. А левый мизинец, вот так, – он показал границу верхней фаланги, – он твой. Конечно, придется поработать. А кто говорил, что будет просто?

Он протянул дежурной сестре мою историю со словами:

– Мадемуазель желает ужинать. Без экстремизма, что-нибудь легкое.

Он строго погрозил ей левым мизинцем.

– Бульон? – с сомнением спросила она.

– Бульон, – ответил он вместо меня.