Пол Теру - Отель «Гонолулу»

Она произносила это таким разумным и ясным голоском, что мужчина чувствовал себя обезоруженным и не мог даже рассмеяться.

— Ты еще хуже, чем я! — восхищались Пуаманой искатели приключений.

Поднявшись в свой номер, она деловито снимала очки и заявляла:

— Анальный секс — нет. Оральный — нет. Никакой боли. Презерватив обязателен. Целоваться не буду. Деньги вперед.

Если клиент колебался, она добавляла:

— Позолоти ручку, получишь штучку.

В такой ситуации у мужчин сразу садился голос или они вовсе лишались его. Посетителями нужно было руководить, словно малыми детьми. Они терялись при виде спартанской обстановки: комната Пуаманы смахивала бы на келью, если б не огромная кровать. Большую часть постели занимал Попоки.

— Ненавижу эту тварь, — жаловалась мне Милочка.

Попоки представлял собой бесформенный мохнатый мешок, его плоская физиономия все время злобно скалилась, он был невероятно прожорлив и коварен. Как правило, кот лежал неподвижно и поднимал голову лишь затем, чтобы на кого-нибудь зашипеть. Он все время спал, расположившись на двух подушках дивана, и омерзительно орал, когда кто-то покушался на третью.

Посетителю приходилось, съежившись, пристраиваться на небольшом креслице, наблюдая за котом — как бы не прыгнул, выставив вперед лапы, выпустив острые когти. Могу себе представить, как это чудовище вцепилось бы мужчине в волосы, раздирая лицо, затыкая нос и рот здоровенным скользким телом, давя клиента розовыми кишками, покрытыми шерстью.

Кот был неопрятен, а Пуамана тщательно следила за собой, то и дело принимала душ. Жила она тихо, не включала ни музыку, ни телевизор, ничего не читала. Вот почему, представляя меня: «Это мой зять, он написал книгу», — она хихикала, словно удачно пошутила. Пуамана могла часами сидеть у себя в комнате в предписанной йогой позе. Курила очень много, но только на веранде: «Я слышала, у кошек бывает рак легких, если хозяева курят при них».

Одинокая, суеверная, озабоченная своим внешним видом, она никогда никуда не опаздывала, ходила быстрой деловой походкой, не любила гулять, задерживаться по-пустому. Сидя у стойки бара, она замирала в настороженной позе цапли-охотницы, а порой что-то настойчиво, словно и впрямь чем-то занята, бормотала в свой сотовый телефон.

Вставала она в одиннадцать, в двенадцать завтракала, делала зарядку на крыше и затем готовилась к вечернему выходу. На пляже она не показывалась: «От солнечных лучей кожа задубеет». Ела аккуратно, за едой никогда не сплетничала, да и разговаривала нечасто, а если вступала в беседу, то исключительно на тему здорового питания и средств ухода за кожей. Рассуждая об этих проблемах, она подчас впадала в занудство, поскольку читать-то она не читала и все, что имела сказать, слышала из чужих уст. Пуамана соблюдала диету, во многом себе отказывала, почти ничего не расходовала, очень редко ходила в магазин.

Все время, когда она не упражнялась, не готовилась к вечеру и не развлекала клиента, Пуамана посвящала сну. Какое-то время после неприятного эпизода с проповедником она посещала психиатра. Проповедник явился ко мне и сказал, что проводит душеспасительные беседы. Он ссылался на Бадди, с которым был знаком. Я сказал ему: бога ради, при одном условии — не заходить в номера. Вскоре пастырь ворвался в мой кабинет с жалобой: Пуамана-де набросилась на него, исцарапала и силой выгнала из своей комнаты. Я расспросил Пуаману, и теща поведала мне иную историю: святой отец повалил ее на диван, извлек свой член и, стоя над нею, заявил: «Ты знаешь, что от тебя требуется». Дело было не в сексе, хотя в такой форме она секс не признавала: главное, он не желал заплатить вперед. Они поругались, Пуамана вооружилась котом, подняла эту тяжеленную зверюгу и швырнула в лицо проповеднику. Попоки расцарапал ему лицо.

Я так и сказал:

— Это сделал кот. Что я, не отличу следов кошачьих когтей от царапин, оставленных женскими ногтями? Сходите-ка лучше к врачу, а то как бы не нагноилось!

Проповедник на какое-то время оставил нас и отправился в другие районы Оаху, но потом я вновь повстречал его: он вернулся «спасать души» в Вайкики. Судя по его виду, охотился он не столько за душами, сколько за телами — женскими.

— Знаю я этот тип, — ворчала Пуамана. — Встречаются такие.

— Он может вернуться к нам.

— Нет, — сказала она. — Умерщвление плоти пошло ему на пользу.

Вот и еще одно неожиданное выражение сродни «индульгенции». Я бы мог кое о чем догадаться по этим ее словечкам и по тому, как она строила свою жизнь, но не хотел докапываться: Пуамана была моей тещей, и я боялся тех тайн, которые могли выплыть на свет. Мне и так уже стало известно больше, чем хотелось бы. Я был свидетелем ее меланхолии.

— Никому-то я не нужна, — вздыхала она.

— Это неправда, говорю вам как мужчина.

— Вот умру, кто придет ко мне на похороны?

— Я приду, — пообещал я.

Пуамана растрогалась и сказала:

— Похороните меня по католическому обряду. Чтоб была торжественная месса с пением, все, как полагается невесте Христовой.

Ее одухотворенное лицо заставило меня сдержать улыбку.

— Я ведь собиралась монахиней стать.

— Жила-была в монастыре Святого Креста в городе Эврика, штат Калифорния, послушница по имени сестра Антония, — так начала свой рассказ Пуамана. Ее отправили туда в четырнадцать лет. На Гавайях это «возраст согласия».

Мать отослала девочку из Хило, где жила семья, и просила настоятельницу по всем вопросам связываться только с ней, больше ни с кем из членов семьи, а в особенности не вступать в контакт с отцом девочки Уэнделлом. «Он тиран?» — спрашивала настоятельница. «Нет, — отвечала мать, — вовсе нет, он слаб душой, легко может расплакаться, боится темноты, не переносит одиночества и нуждается в сочувствии. Не может сам себя контролировать», — пояснила она.

Итак, девочку поместили в монастырь и местонахождение ее сохраняли в тайне. В те времена нередко случалось, что девочки в столь юном возрасте готовились принять обет и навеки отказаться от мира. Мать-настоятельница кое-что знала о своей подопечной, об остальном догадывалась. В семьях порой творятся кошмарные вещи, а потому ребенку лучше на всю жизнь остаться в монастыре, под ее защитой и под сенью Иисуса Христа. Девочке обещали, что из послушницы она скоро сделается монахиней.

Девочка приняла имя «сестры Антонии». Ее бледное личико и широко раскрытые глаза казались исполненными веры и вдохновения — страх тоже внушает своего рода веру. Послушница почти ничего не говорила, но ее молчание казалось молитвенной сосредоточенностью.

Она была худенькой, но сильной — работа на семейной ферме на Большом острове закалила ее. В семье росло четверо сыновей и три дочери, сестра Антония была старшей из девочек и отвечала за младших. Она рано бросила школу, едва научившись читать. В четырнадцать лет у нее было усталое, озабоченное лицо женщины, которая много работает и несет на себе большую ответственность.