Илья Горячев - Тьма кромешная

Ночью Сунчица проснулась оттого, что щенок мягко теребил ее за ухо. Высоко в небе ярко сиял полный месяц, заливая полянку ровным серебристым светом.

– Ты хочешь, чтобы я с тобой куда-то пошла? – спросила Сунчица у волчонка, подняв его мордочку двумя пальцами за подбородок.

Щенок радостно затявкал в ответ и побежал вперед. Через заросли папоротника он вывел ее к лесному пруду, вода в котором искрилась ярким, поднимающимся со дна светом, а над водной гладью кружились в пляске сотни крошечных святящихся существ. «Это же… русалочий пруд!» – мелькнуло в голове у Сунчицы. Она вспомнила бабушкины истории и будто наяву услышала, как ее голос произнес: «Не всем и не в каждый час показывает лесной народец этот пруд. Не бойся, внученька, Вилы не тронут и одарят того, кто пришел к ним с миром».

Тут же вспомнились Сунчице и байки, что травили старые рыбаки на берегу Дуная, будто бы те, кого Вилы не признают и не примут, сгинут в омуте, куда их сами же Вилы и утянут. Но бабушкин голос вновь повторил: «Не бойся». Подойдя ближе, Сунчица увидела, что чудесный свет потух, а осталась лишь темная, будто маслянистая вода с редкими островками кувшинок. Изредка из укромных уголков слышалось сиротливое «ква-а»… Девочка разделась, аккуратно сложила одежду на берегу, усадив рядом волчонка с наказом стеречь, сама же сперва опасливо, а потом все смелее потрогала пальцами ног кромку воды, неожиданно оказавшейся теплой, вошла по пояс, увязая пятками в илистом дне, и бесшумно поплыла. Из-за туч выглянул спрятавшийся было месяц, бледный луч его лег на зеркало озера, по этой дорожке и устремилась вперед Сунчица. Клочья тумана скрыли берег. Туман становился все гуще, наседал со всех сторон, и скоро девочка плыла в густом непроницаемо-молочном мареве. Вода обнимала ее, убаюкивала, укачивала. Ушли все печали и тревоги, в голове осталась лишь мягкая, обволакивающая дрема. Ей показалось, что она опускается на дно, а вода смыкается над ней, но страшно ей совсем не было. Наоборот, было хорошо и спокойно, а в ушах звучала нездешняя чарующая песнь…

Сунчица очнулась, ощутив шершавый язычок, лизавший ей щеку. Это был ее щеночек. На небе весело искрилось утреннее солнышко, сама же она лежала на узкой песчаной полоске на берегу лесного озера. Поднявшись на ноги, она увидела в воде свое отражение и тут же присела от неожиданности, ахнув. Ее льняные волосы стали ярко-алыми. Бабушкин ласковый голос донесся откуда-то издалека, постепенно слабея:

– Это знак, что Вилы приняли тебя, а вместе с ними и весь лес, внучка.

Улыбнувшись, Сунчица кивнула и прошептала в ответ:

– Ты всегда будешь рядом со мной. Я люблю тебя, бабушка.

Ответом ей был пропитавший воздух аромат свежей лесной земляники.

Неожиданно Сунчица осознала, что шум леса теперь доступен ей. В шелесте ветра она чувствовала растворенный голос Ангелины. Лес говорил с ней. Она слушала шум листьев и треск ветвей и понимала, о чем они говорят. Заскулил маленький волчонок, и она тут же узнала, что он грустит о своей маме – волчице, убитой охотниками, и снова хочет кушать. Она взяла его на руки и погладила между ушек. В его глазках зажегся лукавый огонек, который подсказал девочке его имя.

– Я буду звать тебя Локи, – шепнула она ему на ушко.

В ответ щенок радостно тявкнул и завилял хвостиком.

Декабрь 2016 – март 2017

Сумрак леса оглашался эхом далекой песни. На тропинке, петлявшей меж вековых дубов, кое-где уже лег снег, несмотря на то что стояло лишь начало ноября. Рядом Альпы. Зимой в те времена все тропы заваливало так, что лес становился непроходим до весны. Но пока еще здесь была осень. Суров и мрачен Черный лес, а особенно зябкими осенними вечерами.

Вот на тропинке кто-то показался – на поляну вышла вереница кряжистых, в надвинутых на глаза выцветших колпаках усталых путников. Они тянут заунывный мотив, сплетающийся в причудливую печальную песнь на древнем, почти позабытом языке. Все они очень невелики ростом. Кто-то на плече несет заступ, у кого-то в руках молот, пара по виду самых крепких толкают тяжелые массивные тачки, нагруженные скарбом. Это артель гномов-рудокопов идет в сторону альпийских предгорий – там их родовые шахты, милые их сердцам подземелья. Лишь один артельщик выделяется среди остальных – он на голову выше всех гномов, не так широк, у него нет жестких глубоких морщин, прорезавших лица даже самых молодых рудокопов (впрочем, и самым юным из них было изрядно за пятьдесят – гномий век долог), а на голове нет колпака, потому его светлые волосы свободно развеваются на пронизывающем ветру.

Чуть отстав от остальных, вышагивают два степенных гнома с громадными седеющими бородами – у одного она заткнута за широкий расшитый кушак, а второй закинул свою за плечо. Старейшины. Они помнят людской род совсем юным, а теперь наблюдают угасание гномьего племени, их осталась жалкая горстка – всего несколько артелей по эту сторону Альп. Голоса их глухие, с перекатывающимся басистым рокотом где-то в глубине, будто сами древние горы обрели дар речи.

Говорят они медленно и размеренно, экономя слова, с большими паузами. Тот, чья борода закинута за кушак, на ходу раскурил трубку из орехового дерева, с наслаждением затянулся, на пару мгновений задержал дым в легких и выпустил несколько замысловатых колец, тщательно рассмотрел их, будто бы стремясь угадать грядущее в улетучивающемся дыму, и, повернувшись к своему спутнику, изрек со всей основательностью, на которую способен почтенный гном:

– Мы должны оставить его. Он вырос. Он не может больше работать с нами в шахте. Мы гномы. Он человек. Он должен жить со своими. Я решил.

Второй с неодобрением покачал головой, глубоко вздохнул, но все же согласился. Действительно, для него так будет лучше. Когда на вечернем привале гномы устроились вокруг огромного костра в центре поляны, старейшины объявили свое решение. Новость вызвала ропот – юноша был любимцем артели, но против воли старейшин выступить никто не посмел. Наверное, они действительно правы. Ведь он не гном. Ему пора идти к своим. Утром, с первыми лучами тусклого осеннего солнца гномы отправились в дорогу, оставив юноше припасов и тугой кожаный мешочек, перетянутый шнуром, внутри позвякивали серебряные талеры. Да, все знают, что гномы скупы, но мало кто помнит, что они умеют быть и благодарны.

Юноша не вставал, завернувшись в теплый походный плед, с внешней стороны подшитый шкурой зубра. Он лежал у костра, не шевелясь и не открывая глаз. Каждый гном подходил к нему прощаться, но он даже не слушал их, спрятав голову под пледом. Внутри был лишь гнев, приправленный капелькой тоски и сожаления. Они бросили его, предали! Все. Оставили одного. Последним подошел один из старейшин. На плечо легла его широкая мозолистая рука.