Александр Мелихов - Заземление

— Входите.

Бандит в косухе вопил в телефон, так что вздувались толстые жилы на бычьей шее, вольно охваченной массивной золотой цепью:

— Тебе в лом задницу от дивана оторвать, чтоб к девяти до суда доползти, а он из-за этого еще один велик скоммуниздил!!! Ты запомни, я тебя в последний раз предупреждаю!

Он с четвертой попытки воткнул трубку в ее ложе и как ни в чем не бывало обратился к Калерии:

— Ни хера не хотят работать, — в его осипшем от воплей басе звучало что-то вроде уважения.

— А вот мне, Игорек, с товарищем надо поработать. Не погуляешь?

Господи, она еще и кокетничать пытается…

— Лерочка, для тебя… Хоть цепуру с шеи.

И на это кокетство еще имеется спрос!..

— Садитесь, — она положила перед собой на бывалый конторский стол прямоугольный приборчик размером с мобильник. — Имейте в виду, я вас пишу. Итак, картина маслом: главный подозреваемый на сегодняшний день — ваша жена. Она наследница, она главный выгодоприобретатель. К тому же вы сами сказали, что у нее имеется мотив личной неприязни: смерть матери.

— Я совсем не это сказал! И вообще для примера, а не конкретно. Я сказал, что в подсознании у любого из нас могут быть мотивы, о которых мы не знаем — и у меня, и у вас, и у…

— Не переводите стрелки. Разговор идет не обо мне, а о вашей жене. Но я допускаю, что она могла быть бессознательным организатором убийства и сама об этом не знать.

— Это как?..

— Недавно через нас проходила женщина, которая жаловалась, жаловалась на мужа любовнику, а тот взял да и проломил ему голову гантелью. Сделал ей подарок к Новому году.

— На что вы намекаете? У моей жены нет любовника.

Он едва сумел выговорить эти слова, настолько вдруг пересохло во рту.

— Все мужья так думают. Имеется у нее какой-нибудь старый друг?

— Она со школы дружит с таким, Берсеневым из нашего подъезда. Но он филолог, сноб — какие там гантели! У него даже в школе было прозвище из Шекспира — Лаэрт. Не Мироха какой-нибудь.

— Так, Берсенев, берем в разработку.

— Вам ничего сказать нельзя! А чтобы Сима — это вообще бред! Она просто обожала отца… Обожает, я хотел сказать. Ее воспитывала нянька при доме, вела себя как родная, а потом насплетничала, что отец с ней жил. Это Симу ужасно оскорбило — он ведь еще и священник, им даже жениться во второй раз запрещено…

— Ага, значит еще один мотив.

— Да вы страшный человек!

— А вы не страшный? Я у одного такого побывала на приеме, так он мне все кишки вывернул! Я бы вообще всех вас запретила.

— Сима после той истории даже с любимой нянькой порвала. А про отца и сейчас ничего плохого слышать не хочет. Нет, с меня хватит, больше вообще ничего не буду говорить.

— Посмотрим.

Калерия достала из женской сумочки мобильник, поиграла кнопками (невероятно — и в кольцах узкая рука! ).

— Игорек, зайди, пожалуйста.

И тут же, словно этот бритоголовый громила ждал за дверью, в спину пахнуло ветром. Он, будто в страшном сне, повернулся назад всем туловищем и, словно в замедленной съемке при выключенном звуке, увидел, как бритоголовый гигант в распахнутой черной косухе приближается к нему с нераспечатанной бутылкой пепси-колы.

И тут онемевшее бедро защекотал мобильник — Сима! Она не бросит, она всех поднимет на ноги!

Ее голос звенел и ликовал как перед свадьбой: «Папочка нашелся!!!!!!!! Он у Димки на его острове!!!!!!!!!!!!!!»

Она так кричала, что было слышно даже Калерии.

— Так что, мы можем закрывать дело? — недоверчиво спросила она, и он радостно развел трясущимися руками:

— Как видите!

Ему ужасно хотелось заключить ее в объятия, но он уже помнил, к чему это однажды привело.

Когда он поверил в ее лунатизм, она наконец-то почувствовала себя последней сукой. Он и вправду святой! Конечно, чувство вины и раньше ее подтачивало, но ведь Савик же сам и учил, что никакой вины ни у кого ни перед кем быть не должно, что все эти условные нормы только мешают нам быть счастливыми, а в ту ночь ей уж было и вовсе не до счастья, не до жиру.

Она почувствовала, что еще немного — и она окончательно рехнется от этих бесконечных опознаний: сначала подвальные, крашенные зеленой масляной краской или грязно-кафельные коридоры, потом грязно-мраморные или цинковые столы, на которых лежит что-то ужасное…

После того как об исчезновении папочки сообщили по теленовостям, несколько раз по разным каналам прокрутили записи его выступлений и даже ее заставили что-то пролепетать типа «Папочка, если ты меня слышишь…» — да если бы он мог, неужто бы он и без ее молений не дал о себе знать! — теперь ее всюду встречали как знакомую, папочка, кажется, снова сделался телезвездой, его фотографии или вспышки видеозаписей нет-нет да и мелькали то по одному, то по другому поводу. И какой же он был красивый! А ей предлагали для опознания каких-то уродов.

Она уже научилась опознавать, почти не глядя, лишь скользнув краем глаза, и все равно что-то впечатывалось в память — какая-нибудь черная нашлепка, слипшаяся борода, а в ту ночь вдруг поднялся из тьмы грязно-стеариновый живот, сверху донизу распоротый и кое-как зашитый редкими грубыми стежками…

Это мог перешибить только какой-то другой страх, а ничего более сильного, чем задыхающийся ужас тогда на поношенных матах, — ничего более отшибающего разум в ее жизни не было. Вот и попыталась выбить клин клином… Ведь и входить к Лаэрту, и выходить от него это самый настоящий ужас.

Но когда она задохнулась от счастья, услышав, что папочка жив, — пусть больной, грязный, замученный — какая разница! — кому она бросилась первым делом звонить? Савику, родному муженьку, отцу ее ребенка! И когда услышала его такой знакомый, чем-то расстроенный голос, она поняла: Димка, Савик, папочка — пусть только они будут живы и здоровы, и она у судьбы никогда ничего больше не попросит.

Ведь на чем держится ее привязанность к Лаэрту — он представляется ей ребенком. Савик, если забыть о его детской доверчивости, всегда был взрослым, а Лаэрт навсегда останется ребенком. Когда он мимоходом вроде бы упомянул, что у него умерла мать в Святой, как он выразился, земле, ей его не сразу, но постепенно сделалось ужасно жалко именно как сиротку — Савика она никогда не ощущала сиротой. Хотя он им, собственно, был чуть ли не от рождения. Но Савик, как будто бы тоже чуть ли не от рождения, был взрослым мужчиной.

Но сирота Лаэрт или не сирота, а он ей не сын, самое большее — подкидыш, и, когда в окошко заглянул смертный мрак, это сразу сделалось ясно.

«Милый друг, нежный друг, помни ты обо мне», — страстным и прекрасным женским басом пропела в прихожей Елена Образцова — после тягостных дней под клювом Калерии он переналадил входной сигнал: не нужно ему больше каменных гостей из-за гроба, что-то перестала его эта шутка забавлять. Он даже подумывал отключить и Образцову — сразу вспоминалось, что и ее голос звучит в сущности из потустороннего мира.