Александр Мелихов - Заземление

Из-за жары, не унимающейся даже ночью, не поймешь, отчего она раскраснелась. Но колхозного в ней остались разве что дыньки, по-прежнему живущие за пазухой собственной жизнью. И путь она прошла далеко не колхозный. Она сыпала названиями телеканалов, по которым ей пришлось выгребать против течения — что-то вроде ДТП, ДСП, ЖПС, и козлов-таки она там повидала побольше, чем в любом колхозном стаде. Она так уже и смирилась, что не встретится ей в жизни ни один порядочный мужчина, и вдруг ее полюбил самый настоящий принц — он физик, кандидат наук, теперь таких просто не бывает, к ее прошлому относится очень сочувственно, понимает, как ей тяжело было пробивать себе путь наверх. Он и зарабатывает неплохо, зовет ее поехать на три года в Швейцарию, и она отдала бы полжизни за эти три года, но над ней нависает ужас разоблачения. Нет-нет, принц все понимает, он верит, что все эротические сцены в интернете с ее участием — сплошной фотомонтаж, но у принца есть отец, настоящий аристократ, притом верующий, ко всему современному относится с гадливостью, он и телевизор, на ее счастье, никогда не смотрит, но если кто-то когда-нибудь ему покажет, а такие сволочи обязательно найдутся, из интернета уже ничего не вырубишь топором…

И тогда ей остается только в петлю.

Никогда бы не подумал, что это кукольное личико способно выразить такую смесь надежды и отчаяния. Это святые отцы умеют — выступать земными представителями неземных идеалов. Прессуют слабых женщин своей порядочностью, хотя порядочность в сфере сексуальных отношений всеми порядочными людьми давно понимается как мужской шовинизм, как способ закомплексовать женщину, лишить ее всего, чем мужчина объедается большими ложками.

— А скажите, пожалуйста, почему вы позволяете кому-то быть судьей ваших поступков? Чем он это заслужил?

— Как чем заслужил?.. Да всей своей жизнью!

— А что, вам так хорошо известна его жизнь? Вы уверены, что сам он не совершил в своей жизни ни одного безнравственного поступка?

— Ну, тогда и вся жизнь была другая, там такая порнуха вообще не допускалась…

— Такая не допускалась, а другая допускалась. Каждое время имеет свои соблазны, и он совершенно необязательно перед ними устоял.

— Ну, знаете, если так рассуждать, вообще никому верить нельзя!

— Правильно. Надо помнить, что все люди всего только люди, что ангелов среди нас нет.

— Нет, Сергей Поликарпович совершенно особенный человек, он настоящий верующий христианин!

— Но тогда он должен сказать: порадуйтесь со мною, я нашел мою заблудшую овцу. Вы разве не знаете, что на небесах больше радуются одному кающемуся грешнику, чем девяноста девяти праведникам, не имеющим нужды в покаянии? Почему ваш Сергей Поликарпович должен судить строже, чем небеса? Он тоже должен понимать, как вам было нелегко найти в себе силы…

— Но в том-то и дело, что он не сможет этого понять, он сам наверняка никогда не испытывал…

— Если не испытывал, то и не может судить тех, кто испытывал.

— Мне вас просто страшно слушать!

Надо ж как они позволили себя поработить этим самоназначенным наместникам идеалов!

— Что ж, если он вас так запугал, киньтесь ему в ноги, поклянитесь, что вас нечистый попутал, но теперь вы до конца своих дней будете ходить в черном и каждый день перед ним исповедоваться во всех своих греховных помыслах.

Мадам Достоевская, однако, сарказма не расслышала, ее кукольное личико просияло надеждой, наивные шоколадные глазки (Лика…) широко распахнулись.

— Вы думаете, поможет?..

— Почему нет? Может быть, ему только того и нужно.

— Ой, спасибо, вы мне прямо жизнь вернули!

Она вскочила и ринулась к двери — поскорее броситься в ноги. Потом кинулась обратно: ой, я про гонорар забыла! Лихорадочно отыскала в сумочке беленький конвертик, вложила ему в руку, меленько кивая: спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!.. Снова кинулась к двери и снова вернулась. Стянула с пальчика кольцо и вложила ему его в другую руку (он и встать не сообразил):

— Это вам будет память обо мне! Правильно я сделала, что в Москве ни к кому не пошла! Вот что значит культурная столица!

И простучала башмачками окончательно. За дверью выкрикнула Симе: спасибо, он гений! Ответа Симы он не расслышал, но, судя по спокойному тону, ответ был утвердительный, типа «я это всегда знала», затем грохнула стальная наружная дверь, и в их родной двушке воцарилась тишина.

Он посмотрел на перстень — вроде как серебряный. А вместо камня на него смотрел наивно распахнутый шоколадный глаз.

Сима вглядывалась в раскрытый ноутбук зачарованно, как деревенская девочка в распечатанную коробку с шоколадными конфетами, — в последнее время она увлеклась розыском затерявшихся одноклассниц. Заметив его, вскинула сияющие глаза:

— Я Верку Баранову нашла!

И еще более радостно:

— Я ее не любила!!

И совсем уже ликующе:

— Она дралась!!! Каким-то пояском!!!!

Дитя…

Зачем ему нужна была еще какая-то Лика-повилика?

Охваченный нежностью, он стал за спинкой стула и положил ей руки на плечи (их жар ощущался даже сквозь пестрый узбекский халатик), и она немедленно тоже разнежилась:

— Ой, почеши, пожалуйста, спинку!

Давно они не предавались этой забаве…

Он принялся легонько скрестись ногтями, как это делают кошки, пытаясь обратить на себя внимание, а она, изображая оргиастическую негу, как бы не в силах вымолвить ни слова, только большими и указательными пальцами показывала: правее, левее, повыше, пониже…

Понемногу его эта игра начала возбуждать, он принялся обнажать ее спину, ничуть не менее упитанную, чем у Егоровой Людмилы, но это вызывало уже не брезгливость, а сострадание и лишь усиливало нежность. Да, только сострадание и может одолеть беспощадную власть идеалов.

Он уже ласкал ее груди, тоже ничего себе колхозницы, и, подняв ее со стула, потихоньку двигал в сторону спальни.

Однако на пороге она заартачилась:

— А ты мылся?

Снова эта мания отмывания, и шок ее не излечил.

— Мылся, мылся!

— Дай я убедюсь… убежусь… я тебя сама вымою. Как в детском садике. Какой красивый у тебя петушок, целый петушище!.. Все бы хотели такой иметь!

— Надо будет его в музее выставить.

— Нет, тогда все на него накинутся, я лучше буду его хранить в своей частной коллекции… Что это он у тебя совсем заземлился, дай я его возвышу…

Они поливали из душа друг друга по очереди, но он все-таки отводил глаза, не мог не замечать отвисающей груди, нависающего животика…

Не так-то легко выбраться из-под тирании идеалов. А когда дошло до дела, его петушище чуть не свернул себе поясницу, тщетно пытаясь пробиться в родной курятник.

— Вы помните еще ту сухость в горле, — смущенно пробормотала Сима, и он вспомнил уроки Достоевской: не подмажешь, не поедешь.