Александр Мелихов - Заземление

Впрочем, без уважения какая может быть любовь? Только жалость.

А через жалость переступить легче. Когда знаешь, что так нужно. Все равно как сорвать присохший бинт — зажмуриться и рвануть.

Не давая себе возможности вдуматься, она набрала привычный номер и самым нежным и заботливым голосом проговорила, что, к сожалению, она больше не может продолжать их близкие отношения, но дружить с ним, помогать ему она по-прежнему готова. Хотела, не слушая ответа, повесить трубку, но подумала, что это будет слишком уж жестоко.

Он молчал так долго, что она забеспокоилась:

— Алло, ты меня слышишь?..

— Слышу, не глухой.

Для маркиза не очень изысканно… Но голос вроде бы трезвый.

— Ну, тогда до свидания. Ты сам поймешь, что так будет лучше. Не нужно будет врать, прятаться. А дружить мы сможем по-прежнему. Я иногда смогу прибирать у тебя, готовить…

— Мне подачек не надо. Нужно уметь уходить красиво.

Ну и ладно. Авось как-нибудь утрясется, но обманывать Савика у нее больше нет сил. И желания. Эти страшные дни ей открыли, что для нее в мире нет ничего дороже папочки, Димки и Савика. А Лаэрт в эту троицу не входит. Уж извините, Боливару не вывезти четверых. И теперь что-то такое изображать для нее стало не просто обманом — святотатством, хоть Савик и против таких слов. Ну и пусть, он сам себя не знает. Они же с Фрейдом учат, что человек не знает своего подсознания, вот и Савик тоже не знает. А в подсознании он такой же верующий, как и папочка. А то еще и покруче. Совсем не терпит сомнений, должен обязательно пригвоздить, не в ту, так в другую сторону. Папочка говорит, что люди с сильной волей не могут быть сильными мыслителями, потому что истина постоянно требует уступать, а Савик уступать ох не любит. Ребенок, ребенок…

На душе было нехорошо, как бывает всякий раз, когда проходишь мимо одинокого старика или старухи, но говоришь себе, что помочь им можешь только ценой своей жизни. Притом и ее хватит ненадолго, а им почти ничего не даст. Хочешь жить — умей отворачиваться и забывать. И она понемногу забудет, то есть привыкнет, надо только навалить на себя побольше дел.

Она уложила банки в тряпочную сумку поверх мобильника, с которым теперь не расставалась, вышла на лестницу, заперла дверь, стараясь поменьше тревожить банки, и начала осторожно спускаться, прислушиваясь к их побрякиваниям. Для кого этой одинокой кошатнице столько банок, варенье в них закручивать или огурцы? Именно потому, что она такая противная, ей и хочется помогать: кому она еще нужна?..

А что это он сказал про красиво уйти?.. Откуда уйти?.. Господи, а вдруг он в эту самую минуту?.. Он ведь гордец, он на все способен!

Задыхаясь, она ринулась вверх по лестнице. Тряпочная сумка с банками на повороте ударилась о стену, послышался звон, но ей было не до того. Через ступеньку она добежала до привычной двери и принялась лихорадочно отстукивать условный сигнал сначала звонком, потом костяшками, пока их не отбила, а напоследок, потеряв терпение, начала колотить возмутительно мягким кулаком.

Приложила ухо, сумела наконец задержать осипшее дыхание — тишина. А он всегда открывает очень быстро, чтобы она не светилась на лестнице.

Она упала на колени перед сумкой, принялась лихорадочно рыться в поисках мобильника. Наконец нащупала, извлекла весь в крови — это она, значит, об осколок порезалась. Ладно, наплевать, лишь бы только работал, она же, идиотка, снова перестала следить за его зарядкой, когда папочка нашелся!

…………………………………………….

А потом, перепачканный ее кровью, еще не отдышавшись и глядя в потолок, он проговорил с передышками, но так серьезно, что снова сделалось жутковато:

— Спасибо, что вернулась. Мне ведь без тебя крышка.

А потом помолчал и добавил еще серьезнее:

— Впрочем, с тобой тоже.

И все-таки количество любви в мире хоть на один вдох, да возросло.

По крайней мере, количество страха хоть на один выдох да уменьшилось. А папочка учит, что страх главный путь к злобе.

— Кстати, меня наконец-то уволили. — Лаэрт сообщил об этом как бы мимоходом, как всегда говорил о важных делах.

— Как уволили, за что?..

— Как за что? За систематическое появление на рабочем месте в нетрезвом виде. Мой начальник уже не раз меня предупреждал, что у них приличное заведение, а я веду себя неприлично. А в последний раз… Точнее, в предпоследний. Потребовал, чтобы я написал заявление об уходе, а он положит его в стол до следующего нарушения. Так сказать, условно осужденный. Я даже обрадовался: наконец-то будет стимул завязать. На следующий день иду на службу, так хорошо на душе — как, говорят, бывает после крещения: спасен! Жарковато, но все равно солнце, ветерок с Невы… Дай, думаю, отполирую, чтобы еще лучше стало. Мне же только проглядеть приемные сочинения, никто не заметит. Нет, заметил гад. Он сам поддает, его не проведешь. Ну и все.

— И… И что же ты будешь делать?

— Буду переводить профессорскую литературу, сейчас в Европе держат мазу филологические профессора: тысячу книг проштудировал, тысяча первую написал. Герои расшифровывают рукописи, раскрывают заговоры тысячелетней давности, занимаются парфюмерией, кулинарией, изготавливают скрипки, органы, керамику, колокола… В общем, делают то, чего никто не видел. Это подается как глобальная метафора. Читатели дохнут, а нам, комментаторам, работенка. Мы же считаем, что книги пишутся для комментирования. Тиражи, правда, тоже только для тех, кто хочет не наслаждаться, а приобщаться. Но мне же заботиться не о ком, жена со своим инженером питается хвоей, сын ставит спутниковые антенны на крышах — я, пожалуй, начну голодать в знак протеста. Только никак не могу выбрать, против чего, мне все не нравится.

— Не бойся, я не допущу, чтобы ты голодал.

— Я сам этого хочу. Я с детства мечтал отдать жизнь за какое-то прекрасное и безнадежное дело, ведь невозможно красиво уйти без красивой цели. Только подходящей цели никак не найду. Безнадежных-то полно, а вот с прекрасными напряженка. Не подскажешь?

— Это гордыня.

— Разумеется. У тех, у кого нет Бога, гордыня последнее средство остаться человеком. Бог не создал человека скромным, он создал его по своему образу и подобию. Впрочем, юродство еще более сильное средство — забить на все нормы, раз уж не удается им соответствовать. Но я до этого еще не дорос. Точнее не опустился.

У нее была действительно в кольцах узкая рука, только кольца были как будто из вороненой стали, а вместо камешков какие-то геометрические фигурки, вроде рунических знаков. Это была красивая элегантная дама, явно интеллигентная, но без гуманитарного жеманства, скорее всего, из ученых технарей: все формулировала очень четко, лишь тонкие бледные губы слегка кривились вправо. И вообще в ней проглядывало что-то измученное.