Александр Мелихов - Заземление

— Я потеряла сына семь лет назад. В первый год это было невыносимое отчаяние, а потом пришло отупение. Все делала как автомат. На третьем году попыталась найти утешение в религии. Прошла обряд крещения. Это было в пустой холодной церкви, где был только один священник и кто-то еще, кто ему помогал. Я стояла босиком на холодном полу почти час, но не чувствовала ни малейшего озноба. Потом мне рассказывали, что бывают батюшки, которые требуют раздеваться донага — от такого бы я, конечно, отказалась. Потом я приходила в церковь много раз, становилась на колени у пилона и просила помощи у Бога. Но это мне не помогало, может быть, я не умела правильно молиться. Но я себя утешала тем, что Всевышний прежде нас знает нашу нужду, значит, если он есть, он и сам знает, как мне плохо. Вместе с тем, я чувствовала, что во мне очень мало веры. Но я говорила себе, что не из-за веры же он людям помогает, он же Бог любви… Не знаю, сколько бы это еще продолжалось, но где-то через год моя очень сдержанная вообще-то старшая дочь со слезами сказала мне: «Мама, посмотри, на кого ты стала похожа! Ты же всех вокруг себя убиваешь. Но живые же не виноваты, что они живы!» И мне стало невыносимо стыдно. Я забыла, что вокруг люди, перестала думать о них, не понимала, что я подвергаю их истязанию. Я поняла, что я вела себя как законченная эгоистка. Нет, я не примирилась с уходом моего сына, но мне удалось загнать свою тоску так глубоко, что она перестала мешать окружающим. Я снова научилась дышать и даже улыбаться. Но чем легче мне становилось, тем и страшнее: я начала бояться потерять мою боль, ведь это единственное, что мне от него осталось. Вот я и решила пойти к психологу, узнать: как мне сохранить мое горе, мою боль?

Что-то не очень похоже, чтобы боль ее покинула: лицо очень правильное, но подсохшее, под глазами темные круги, косынка на шее повязана по моде, но из какой-то почти траурной кисеи… И аккуратная укладка крашена в слишком уж грачиный цвет, ведь не может же быть, чтобы после таких дел в волосах не появилось ни одного седого волоса. Костюм, правда, не траурный, просто деловой.

— Очень непривычная просьба… Обычно люди хотят, чтобы их избавили от боли. Ведь все хотят быть счастливыми.

— Счастливой я уже никогда не буду. И не хочу. Если бы я сделалась счастливой, я бы чувствовала себя последней дрянью. Мой мальчик лежит в земле, а я наслаждаюсь жизнью — да кто бы я после этого была?

В темных глазах зажегся гневный огонек, но он не отступил.

— Вы были бы нормальным человеком. А сейчас вы жертва своих идеалов. Никому не приносящих никакой пользы. И притом не своих, а навязанных вам.

— Как это навязанных? Мои идеалы и есть я. Это кошки могут потерять своих деток и через три дня, извините, снова трахаться с другими котами, а мы все-таки люди!

Какие словечки у нас стали прорываться, оскорблена…

— Кое в чем нам неплохо бы и поучиться у животных…

— Так что, это и есть ваш профессиональный совет — учиться у кошек?

— Не спешите, я еще слишком мало вас знаю. Вы замужем? У вас есть мужчина?

— Сейчас объясню. Так получилось, что любовь всей моей жизни и муж не совпали. Наверно, поэтому и семейная жизнь у меня не заладилась. Мой Саша был старше меня на семь лет, он преподавал у нас философию на четвертом курсе, был очень ярок и нестандартен, рассказывал про Сартра, Хайдеггера… Хоть я и не все понимала. В Ленинград он перевелся из Москвы, у него там были неприятности из-за его вольностей. Он еще и хотел пожить отдельно от жены, хотя еще не был разведен. Между нами возникла любовь, были тайные встречи, вместе ездили на юг, были планы, мечты о совместной жизни. Но мои родители были очень правильные люди. По их поручению моя тетя, москвичка и как бы моя вторая мама, разыскала в Москве Сашину жену и поговорила с ней. Оказалось, она любит мужа, разводиться не хочет… И мама прочитала мне очень суровую проповедь: на чужом горе, и так далее. Я тоже была девушка правильная, поэтому перед распределением вышла замуж за однокурсника, он был с первого курса в меня влюблен. Считалось, всем нужно замуж, а он красивый, успешный, умница. Не хватало только одного — я его не любила. Но зато сказала ему очень правильные слова: «Гера, я пока ( пока !) не люблю тебя, но я буду тебе хорошей женой». Ему бы послать меня… Впрочем, интересы у нас были общие, нам скучно не было. Друзья, походы, самиздат… У меня до сих пор хранятся стихи Волошина и Цветаевой, третьи экземпляры. Симфонические концерты каждую неделю… Но страстной любви от меня он так и не дождался. Зато в конце концов в избытке получил её от другой женщины. Брак, естественно, распался. А мне на много лет хватило редких встреч с моим Сашей. Он вернулся в Москву, как только я вышла замуж, развелся с женой и через какое-то время женился снова. Заведовал в физтехе какой-то общественной кафедрой. Во время моих поездок в Москву мы всегда встречались, но уже совершенно платонически. И в последнюю встречу он вдруг удивил меня, безо всякого повода вдруг сказал: «Я люблю тебя». Никогда до этого этих слов я от него не слышала, да и сама ни разу не говорила. И так и не сказала. Что слова? А через некоторое время он заболел раком горла — он же свою трубочку из зубов не выпускал, сколько я его ни просила… Теперь его уже нет. А мне все время снится… И ужасно не хватает. Как мы встречаемся в метро, обнимаем друг друга и так стоим некоторое время. Я до сих пор чувствую его тепло… Вот такая история.

Весь монолог она словно бы прочла по бумажке, не поднимая глаз, но в конце умело изобразила светскую улыбку, освобождая собеседника от необходимости принимать постный вид; он же, изображая доброжелательное внимание, пытался понять, на кого она так похожа?.. Нет, ни на кого из знакомых, сейчас так и не говорят, и не смотрят… И — уфф… — наконец-то вспомнил: на Веру Фигнер. Да, народоволки — они были такие. Он их изучал, когда собирался писать дипломную работу по аутоагрессивному поведению. Но заведующий кафедрой, неизменно добродушный партийный инквизитор-пьяница наложил вето, дружески пояснив: раньше бы мы тебя отчислили, а сейчас только не возьмем в аспирантуру, видишь, какое у нас новое мышление!

— Да, грустная история, — покивал он, думая о другом.

— Почему грустная, — светски возразила она, без нужды поправляя свою траурную косынку, и он заметил, что пальцы у нее не просто дрожат, а прямо прыгают, — история, напротив, оптимистичная. Скажите, как долго нежные чувства сохраняются в семье? Чаще всего на них способен только кто-то один в каждой паре. Обычно это женщина. Любит, терпит, сохраняет, надеется. И когда, наконец, вторая половина поутихнет, начнет прибаливать, нуждаться в поддержке, вот здесь и приходит время терпеливой половине. И что, это и есть любовь? Я не уверена, что с Сашей у нас было бы иначе. А так была мечта, были всегда желанные встречи. Саша и сейчас всегда со мной…