Александр Мелихов - Заземление

Бр-р, как бы это попроще? Если младенец получил райское блаженство без трудов, то и труды ничего не стоят, так, что ли?

«Итак, спрашиваешь: почему находящийся в таком возрасте выводится из жизни? Что достигается через это Промыслом Божественной премудрости?» Дальше шло опять что-то длинное и запутанное, но ответ он все-таки высмотрел: «Совершенному промыслу свойственно не только врачевать обнаружившиеся немощи, но и промышлять, чтобы и первоначально не впал кто-нибудь в запрещенное». Ясно, будущих грешников лучше профилактически удалять из мира, пока они не успели очень уж нагрешить. Хотя почему бы Всемогущему их не исправить?

Интересно, что по этому поводу думает Вишневецкий? Он уже почти разговаривал с ним, будто с живым человеком.

И Вишневецкий не подвел. А типография, будто нарочно, отвела целых полторы чистых страницы для его ювелирной клинописи.

Если наш долг защищать душу от безжалостной власти материального мира, то по поводу безвременно умерших младенцев наша душа требует одного: чтобы им каким-то образом воздалось за эту страшную несправедливость. И, значит, мы должны не взвешивать их несуществующие заслуги и будущие грехи, но прямо обещать для них их убитым горем матерям и отцам райское блаженство безо всяких условий и оговорок. Иначе они возненавидят нас за наши бухгалтерские расчеты.

Я знаю, о чем говорю, Ксюша была мне не столько любимой женой, сколько любимым ребенком, и когда она настаивала на операции, которая бы позволила ей иметь детей, я говорил ей: «У меня ребенок уже есть — это ты». Я настолько боялся ее потерять, что и самый крошечный риск для меня был ужасен. Я не брезговал даже софизмами, что Господь-де не желает, чтобы у нее были дети, но эта бесхитростная девчушка, когда ей очень чего-нибудь хотелось, в софизмах могла превзойти самого прожженного иезуита. «Нет, — возражала она, — Господь послал мне испытание, чтобы проверить, готова ли я потрудиться, чтобы сделаться матерью».

И вот, операция прошла успешно, а роды ее убили. И при всем невыносимом ужасе потери, при всей невыносимой жалости к ней, хотя мне все наперебой твердили, что нет ничего приятнее, чем смерть от потери крови, — сильнее ужаса, сильнее сострадания был гнев на запредельную несправедливость случившегося. Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе…

Я отказался ее отпевать. Слова, прежде казавшиеся грозными и прекрасными, коробили меня своей напыщенностью. «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида. О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство, како придахомся тлению, како сопрягохомся смерти, воистинну Бога повелением, яко же писано есть, подающаго преставльшемуся упокоение». Почему не сказать попросту: «Я плачу и рыдаю всякий раз, как помыслю о смерти и увижу лежащую во гробу созданную по образу Божию красоту нашу безобразной, бесславной, не имеющей располагающего вида. Какое чудо! Что за таинственное явление с нами? Как предались мы разложению? Как соединились со смертью? Воистину это, как сказано в Писании, по повелению Бога, дающего упокоение ушедшему». Да, ушедшему упокоение он дает. А оставшемуся? Муку до конца его дней?

Когда мои светские приятели как «человеку без предрассудков» впоследствии решались задать мне вопрос, тяжело ли мне было соблюдать посмертную верность, обет безбрачия, я отвечал, что мне было бы в тысячу раз труднее его нарушить, — есть хорошее выражение: душа не принимает. Тело тянется, а душа отталкивает. Но вот когда мои церковные собратья ставили мне в пример кротость Иова многострадального, — Бог-де дал, Бог и взял, — это меня только бесило. Мне стало легче лишь тогда, когда я понял, что мою душу может защитить только та Церковь, которая предоставит ей право на протест, на гнев и даже на богоборчество. Для меня приемлем лишь такой Бог, который способен понять и снизойти к нашей обиде на Него.

Иначе какой же он отец? Он же сам почему-то не пожелал сотворить человека смиренным, но зачем-то же создал его по Своему образу и подобию.

Ну, святой отец дал… В былые времена за такие штуки быть бы ему на костре. Да и сейчас, возможно, оттого-то он и пропал, что решился где-то что-то подобное ляпнуть. Трудно поверить, но вроде бы и сейчас в каких-то укромных углах водятся фанатики.

…Государь-свет, православной царь! Не сладко и нам, егда ребра наша ломают и, развязав, нас кнутьем мучат и томят на морозе гладом.

…Егда я был в попех в Нижегороцком уезде, ради церкви божия был удавлен и три часа лежал, яко бездушен, руки мои и ноги были избиты, и имение мое не в одну пору бысть в разграблении… И егда устроил мя бог протопопом в Юрьевце-Повольском, бит ослопием, и топтан злых человек ногами, и дран за власы руками…

…Егда патриарх бывшей Никон послал меня в смертоносное место, в Дауры, тогда на пути постигоша мя вся злая. По лицу грешному воевода бил своими руками, из главы волосы мои одрал, и по хребту моему бил чеканом, и семьдесят два удара кнутом по той же спине, и скована в тюрьме держал пят недель, тридцеть и седмь недель морозил на морозе, через день дая пищу, и два лета против воды заставил меня тянуть лямку. От водяного наводнения и от зноби осенния распух живот мой и ноги, и от пухоты расседалася на ногах моих кожа, и кровь течаше беспрестанно.

…У меня же, грешника, в той нужде умерли два сына, — не могли претерпеть тоя гладныя нужды.

…И не то, государь-свет, надежда наша, едино; но в десеть лет много тово было: беды в реках и в мори, и потопление ми многое было. Первое с челедию своею гладен, потом без обуви и без одежи, яко во иное время берестами вместо одеяния одевался и по горам великим каменным бос ходяще, нужную пищу собираху от травы и корения, яко дивии звери; иногда младенцы мои о острое камение ноги свои до крови розбиваху и сердце мое зле уязвляху, рыдающе горькими слезами; а во иное время сам и подружие мое шесть недель шли по голому льду, убивающеся о лед, волокли на волоченыках малых детей своих, в пустых Даурских местех мерзли все на морозе.

Это с кем же все эти радости творились?.. Обложка совсем затерлась. А, так это он и есть, знаменитый протопоп Аввакум!.. Таки да, эти чокнутые действительно демонстрируют, что и мы бы могли быть такими же несгибаемыми, если бы были такими же темными. Наш-то семейный протопоп, впрочем, уж никак не темнее прочих… Но он, похоже, не стал бы мучиться из-за каких-то двоеперстий или сугубой аллилуйи (даже и знать не интересно, что это такое).

Ладно, что-то уже поднадоело, глянуть последнюю книжонку, — небольшая, можно быстро проглядеть.

На обложке красивый интеллигентный бородач, непреклонно взирающий сквозь круглые очки в тонкой оправе; похож на народовольца Морозова, что-то вроде четверти века оттянувшего в Петропавловке и Шлиссельбурге. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий), «Я полюбил страдание». Про Войно-Ясенецкого Савл что-то слышал: знаменитый хирург, лауреат Сталинской премии и вместе с тем епископ. Или даже архиепископ? Если такие сейчас есть. В общем, что-то роскошное — и митра на нем, и Сталинская премия. Не так уж, значит, их тогда и преследовали.