Александр Мелихов - Заземление

Они обследовали Новгородскую, переехали через Охтинский мост и углубились в гиблые края энергетиков и металлистов, где никогда не ступала нога белого человека. Сима там не останавливалась, лишь просила замедлить ход, — таксист новой формации ничему не удивлялся. Они посетили какое-то совершенно сельское кладбище, но только постояли, изобразили покаяние немецкой канцлерши перед жертвами блокады, потом выбрались к большевистской парочке Дыбенко-Коллонтай, и солнце уже краснело и клонилось к закату, а некогда гордый Савл умотался до того, что тупо выбирался из машины да забирался обратно, не пытаясь ни о чем рассуждать. Наконец они снова переехали Неву, покрутились по тоскливейшим промзонам и выбрались на площадь Бехтерева. Так вот куда ее влекло — в психиатричку, понял он, нисколько не удивившись.

Если бы он был в силах удивляться, то удивился бы скорее тому, что у дома скорби они лишь притормозили, чтобы переглянуться с дремучей бородой великого психиатра. Потом они еще покрутились под какими-то жуткими бетонными эстакадами, затем выехали на Обводный и с какого-то неожиданного боку подъехали к Александро-Невской лавре. Сима, элегантная дама в белом грановитом костюме, уверенно перекрестилась на мозаичный лик надвратного Спаса (она на его глазах крестилась ли когда-нибудь?..) и процокала довольно высокими белыми каблучками до входа в «некрополь мастеров искусств». Ваш билет, спросил охранник в черном, и Сима на полном серьезе ответила:

— Мы по приглашению.

И привратник отступил! Только подивился, что фрау Меркель разъезжает с такой слабой охраной.

Сима же двинулась вперед так уверенно, будто ее и правда кто-то вел, и — и остановилась перед надгробием Достоевского.

Вгляделась в его бюст, но пророка русской идеи немецкими заигрываниями было не взять: он хмуро смотрел сквозь либеральную наследницу Бисмарка и никакого знака не подал. Однако какие-то знаки из глубины она очевидно получала и где-то через пару безнадежных минут внезапно просветлела и повернулась к нему:

— Всё, мы свободны. Он меня отпустил.

«Кто, отец или Достоевский?» — хотелось спросить ему, но он воздержался, чтобы не вызвать новое обострение. Он был бы рад, если бы она хотя бы прекратила собственные розыски, а то, прочитав в интернете, что на Алтае обнаружили снежного человека, она тут же звонила Калерии и просила проверить, не отец ли Павел одичал до такой степени. Это имело, правда, и хорошие последствия: Калерия однажды позвонила ему и попросила как-то унять жену, чтобы она не мешала работать. И перестала звонить сама, чтобы не будить лихо, пока оно тихо. Теперь только Димка доставал, по три раза на дню посылал запросы, не нашелся ли дедушка; пришлось довольно резко его попросить, не создавать дополнительную нервозность: если-де найдется, тебе немедленно сообщим.

В прихожей Сима прижалась к нему с полузабытой нежностью:

— СПАСИБО, СПАСИБО, СПАСИБО, СПАСИБО! Спасибо, что ты все это вытерпел, я знаю, каково это для тебя с твоей рациональностью! Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!

Ее нежность была явно неподдельной, но экзальтация показалась ему чрезмерной. Проклятый духовный мир своих рабов так легко не возвращает…

Он поспешил заземлить ее:

— Ты знаешь, я кастрюльку сжег. Ту, похожую на божью коровку…

— Сожги хоть весь дом! Это я виновата, заставляю великого человека заниматься кастрюльками. Мне так тебя жалко, дай я тебя поцелую!

Но поверил своему счастью он только в постели. От переживаний его богатырь служить наотрез отказался, однако ему ничего такого и не требовалось, ему хотелось только чувствовать, что Сима снова принадлежит ему и ничто их больше не разделяет, даже одежда. Вот оно, райское блаженство: миновавший ужас. Не будет ужаса, не будет и рая, другой ценой его не купить.

Но самое большое наслаждение — чувствовать, что ничто больше не разделяет ваши чувства, что можно признаться во всем, и к тебе снизойдут, и ты тоже снизойдешь ко всему, потому что вы оба всего только люди и, значит, не нужно претендовать на что-то неземное, а нужно лишь беречь друг друга и помнить, что ничего дороже друг друга у вас нет и никогда не будет. Да и друг другу вы даны совсем ненадолго.

— Мне кажется, я никогда не видел, как ты крестишься…

— В гостях нужно соблюдать обычаи хозяев, — Сима мурлыкала нежно, но вполне разумно.

— Конечно, конечно, я уважаю чувства верующих. Если бы еще и они мои уважали…

— А что, у тебя реально есть чувства, которые они могут оскорбить? — когда она обращается с ним, словно нежная мама с задиристым сынишкой, у него сразу вся злость проходит.

— М-м… Мне не нравится, когда меня считают дураком. Будто им что-то такое доступно, а мне недоступно.

— Так ты считай дураками их, и будете квиты. Да ты же и считаешь. Или жуликами. Но в глаза оскорблять никого не надо. Да ты же и не оскорбляешь. Ты же добрый.

Она взяла его руку и принялась покрывать ее легкими почмокивающими поцелуями от кисти до локтя.

— Мы когда-то держали теленка, он тоже очень аппетитно причмокивал, когда пил.

— Я твой теленочек. Му-у…

— Можно тебя спросить: ты правда хоть сколько-нибудь веришь в Бога?

— В наше время, я думаю, никто не верит так, как раньше. Только стараются. Это называется — борются за веру. Но тех, кто совсем-совсем не верит, я думаю, тоже довольно мало. Большинство рассчитывает на какое-то «авось» — авось, не все так ужасно, как кажется, авось, еще что-то поможет… За это «авось» и идет борьба. В это «авось» я и верю: авось, как-нибудь обойдется, авось, мы с тобой после смерти будем вместе… Авось, встретим там папочку, и ты уже не будешь на него сердиться…

— Да я ничего против него…

— Так и я ничего против тебя. Ты ведь верующий, ты другим быть не можешь. Я тебя такого и люблю. Я совершенно не хочу тебя перевоспитывать. Помню, ты мне когда-то сказал, мы еще только познакомились: если уж вы хотите поклоняться распятому, поклоняйтесь Прометею! Он принес огонь, ремесла… И ты тогда мне показался ужасно красивым, я поняла, что ты вовсе не безбожник, у тебя своя вера. Со своими святыми, со своими мучениками… И что ты, может быть, когда-нибудь пойдешь за нее на крест. За веру Прометееву. Только, пожалуйста, не нужно, хватит с нас крестов.

И вдруг ее снова укусила какая-то муха, она начала его умолять, чтобы он сегодня переночевал в папочкиной квартире: вдруг кто-нибудь ночью позвонит…

Чтобы не вызвать нового обострения, он согласился, хотя ужасно не хотелось уходить из домашнего тепла на холод вселенского безразличия. Но пустая квартира Вишневецкого встретила даже не равнодушием, а готической жутью, враждебными ликами икон и странными звуками то там, то сям, как будто по квартире кто-то ходит. Вот так он и рождается, духовный мир — подвести человека под следствие, погрузить в атмосферу истерии, в один и тот же день свести со смертью, с безумием, довести до неврастении, а потом отправить ночью в обставленный, как декорация для фильма ужасов, пустой дом, откуда совсем недавно таинственно пропал его родственник…