Канта Ибрагимов - Стигал

Меня разбудил Максим:

– Вставай. Зеба приехал. Тебя зовет… Там такой праздник! Вся деревня гуляет.

Оказывается, я проспал весь день и вечер. Уже одиннадцать, но здесь летом ночей почти не бывает. А погода как раз так разгулялась. Солнце на горизонте повисло, не хочет садиться. От былой бури лишь редкие облака да лужи. А в этой глухомани, где в это время лишь собаки лают и поздние петухи поют, во всю сибирскую ширь музыка играет, хор поет, да еще как поет; конечно, не гладко и стройно, но от души, свободно и раскатисто! Аж самому захотелось петь и плясать. Я даже такого не представлял – чей-то огромный, красивый двор (как потом выяснилось, местного партийного босса), вековые сосны, как в лесу, а меж ними большая, из резного дерева, очаровательная беседка. Громадный стол с размахом накрыт. Чувствуется, что здесь не впервой гуляют и что это традиционный, отработанный праздничный ритуал.

Я его сразу узнал, узнал по лицу, по острому взгляду и большому носу. Он сидел во главе стола; тоже меня признал, встал, сделал несколько шагов навстречу – худой, маленький, уже сгорбленный пожилой человек, очень сильно хромает – одна нога явно короче, и, вообще, он весь какой-то не пропорциональный, кривой, одноглазый. На левой руке лишь большой палец, и он им сжимает длинную папиросу.

– Марша вог1ийла! – приветствовал он меня на чеченском языке и еще пытался говорить. Я понял, что он чеченским не владеет – так, выучил несколько фраз. Но я, как мог, его поддержал, отвечал, как положено старшему.

– Так! – перешел на русский Зеба и сразу же стал прежним, каким-то упрямо-несгибаемым, повелительным, но не надменным, а наоборот, чересчур панибратским. – Налейте моему земляку, нашему дорогому гостю, как положено.

Тут же мне протянули до краев наполненный граненный стакан с едко пахнущим зеленым самогоном.

– Я никогда не пил и не пью, – категорично сказал я. Наступила неловкая пауза. Как и положено, ее нарушил тамада.

– В принципе, это правильно и похвально, – постановил он. – Тогда морс. Принесите морс, …как положено.

Местный клюквенный морс я просто обожал, но тут все не просто оказалось – морсу надо было выпить полную баклагу и залпом. С превеликим трудом, но я это исполнил.

– Теперь садись, – Зеба усадил меня рядом с собой.

Вечер продолжился, но, как я понял, не в прежней тональности. Зеба тоже перестал пить. Я себя чувствовал как инородное тело в этой среде. Поэтому я попросил у тамады разрешения уйти, мол, плохо себя чувствую.

– Давай, давай, завтра спокойно поговорим, – он меня проводил до ворот.

Понятно, что я уснуть не мог, – за день отоспался. А праздник тоже недолго длился, где-то еще с час. Потом меня фельдшер отчитала – из-за меня редкий праздник насмарку пошел: ведешь, мол, себя, как собака на сене. Лишь под утро я заснул, но вновь меня Максим разбудил:

– Вставай, Зеба пришел.

Он сидел в «уазике», курил. Увидев меня, вышел, улыбнулся. Я, как положено у чеченцев, старшего почтительно обнял. Мы вновь попытались поговорить на чеченском, а потом он вдруг выдал:

– Какие дряни! В этом бараке даже нормальные зэки не жили, одно сволочье. И знаете, почему этот барак до сих пор никто не разобрал, – руки марать не хотят. А вас, значит, сюда. Стройотряд из Москвы!.. Ладно! Они исправятся. Ну а ты, нохчо, пить-то не пьешь – правильно делаешь. А баньку, русскую баньку любишь? Молодец! И мне надо грешки смыть. Поехали… Командир, – это он Максиму, – и ты с нами поезжай, познакомлю с кем надо. Вы ведь работать и зарабатывать приехали.

Здесь особо не разъездишься – кругом болото, и банька оказалась рядом, да за большим забором: тоже все прилично. И мы с Максимом с удовольствием попарились, всю накопившуюся грязь смыли. А вот Зеба даже не разделся:

– Мне уже париться нельзя. Сердце.

В этот день мы толком и не поговорили – оказывается, Зеба бросил у себя дома гостей, прибывших издалека, услышав, что чеченец приехал. Если сложить все время, то мы с ним общались, в общей сложности, три-четыре часа. И он о себе очень мало рассказывал, более я слышал о нем от других, и все неординарное, и я могу это подтвердить, потому что буквально в тот же день нас перевели в лагерь геологов – там чистота, почти все удобства. А самое главное – нам вернули подряд на строительство дороги. Мы ликовали, с великим энтузиазмом взялись за работу, а тут новое ЧП – и не просто ЧП, а невозможность дальнейшей работы. У нашей емкости с дизтопливом кто-то сбил краник, за ночь почти тридцать тонн топлива утекло в песок. Кто это сделал, стало уже неважным, но накануне на проходящей мимо барже уехала вся бригада шабашников. Ситуация была почти непоправимая. Топливо сюда завозится только по зимнику. Конечно, если проплатить, то и летом можно доставить топливо по реке, но на это нужны деньги, у нас их, понятное дело, нет. Это – крах. И хотя на дне емкости еще оставалось тонны две-три топлива, и это при экономии на неделю хватило бы – а дальше что? Максим страшно нервничал, пытался что-то предпринять, куда-то звонил, телеграфировал. А я призывал всех к труду, сам нещадно работал и пытался доказать, что бетонный раствор можно делать не только в бетономешалках, но и вручную. Правда, это было явно неэффективно. В отряде начались шатания, саботаж, взаимные упреки, и как ожидаемое – групповая драка. Появились травмы. Вновь пришлось обратиться к местному фельдшеру, а она говорит:

– А вы знаете, раз повод есть, я снова Зебе сообщение послала. Он сказал, чтобы вы работали, а он поможет.

Имя и слова Зебы уже и в нашем отряде расценивались, как руководство к действию. И как ни странно, ребята так заработали, такой энтузиазм и производительность труда явили изумленному поселку. Мы почти весь световой день трудились, так что через четыре дня всю оставшуюся солярку израсходовали – и даже любо смотреть: почти четверть дороги есть. Но на этом механизация заглохла, и все стало. Максим догадался объявить день-два отдыха – мы неплохо поработали и оставалось лишь на что-то уповать. Хоть здесь повезло. Дни были жаркие, к реке тянуло. Кто купался, кто загорал, а кто и рыбачить пытался. На этой огромной реке особого судоходства нет – так, словно праздник, в день два-три пароходика проплывут. И они идут посередине, очень далеко, и даже в этой дивной таежной тишине их приветственный сигнал еле-еле достигает нашего берега. А тут вдруг сверху по течению послышалось что-то необычное, надвигался какой-то странный, разудалый крик, что-то вроде музыки и пения. И вот из-за прибрежного косогора стало медленно выплывать какое-то необычное, очень занимательное и оригинальное плавсредство. Мы уже могли его рассмотреть. Из мощных сосновых бревен сооружен большой плот. На нем большая цистерна. Всем этим хозяйством управляют пять-шесть гребцов. Еще трое идут по берегу, концы канатов у них в руках. Последние не бурлаки, они не тянут никакую лямку: плот идет по течению, а они удерживают его у берега, чтобы это еле управляемое сооружение потоком воды на стремнину не унесло. Но самое интересное в ином – на этой цистерне верхом сидят несколько человек. Мы поначалу Зебу и не узнали – на нем большая ковбойская шляпа. Рядом с ним – молодой кучерявый парнишка-гармонист, кто-то вроде местного шамана в бубен бьет, а еще один огромную бутыль с самогоном придерживает.