Виталий Ахрамович - Курочка Ряба

"Для всех разное", - ответила она. - "Для меня это Томление".

Мы ушли из сарая и вернулись в избу. И там бабуля поведала мне многое о Томлении. Половину я, глупая, забыла...

- А что было потом? - спросила курочка.

- Пойдём отсюда к лесу, - предложила мышка.

Курочке не терпелось услышать продолжение мышкиного рассказа, и она, не сомневаясь, приняла приглашение.

- Бабуля в сарай меня больше не пускала. И запретила ходить туда одной, - продолжала мышка свою историю. - Она расспрашивала меня: откуда я взялась, и как долго блуждала. Мне казалось, что ей действительно интересно, и принялась рассказывать попросту, но у бабули была совершенно иная цель. Она оборвала мой рассказ о родителях и скитаниях в каком-то месте и сказала:

"Вот видишь, ты явилась из Томления. Очень многие возникают из Томления и в Нём часто погибают".

- "Я не понимаю", - искренне сказала я.

"А чего же тут не понимать", - засмеялась бабуля удивительным волнисто-спиральным смехом. - Сложного тут ничего нет. Томление - это неоформленное желание. Или желание, по тем или иным причинам непонятое..."

- Как, как ты сказала? - прервала курочка мышку, очень чувствуя, о чём речь, но ей очень хотелось ещё раз услышать точное и верное определение.

- Томление - это состояние, когда желание ещё не оформилось или не осозналось, - повторила сказанное мышка.

- Это так, - прошептала курочка.

- Так вот, бабуля всё время настаивала на том, что это просто, а "не просто" - совсем другое. Она объяснила это так: "В детстве в ребёнке нет страха. Ни страха, ни Томления. И потому он практически всемогущ, но уже в подростковом возрасте начинает нарастать Неведомое, Небывалое, что делает человека неполноценным - приходит Томление. Это уже не детский каприз. И Томление забирает себе судьбу человека - это чудовищный процесс, превращающий человека в Раба. С того момента восстают все неоткупные муки. И простой человек уже не способен одолеть тяготы смутного чувства. Он гоним, терзаем и давим. И чем дальше, тем жёстче. Потом он узнает, ЧТО его том ит, - но Томление уже не оставит его. И в юности, и в зрелости, и в старости. И смерть: то со смехом, то с удивлением посматривает, как Томление готовит человечишку, как готовит..." - вдруг она прервала себя и спросила. - "А ты не убежишь от меня?"

Бабуля так резко переменила тему, что я опешила и ответила прямо, прямо из сердца:

- "Нет, не сбегу. Но по временам мне бывает очень страшно. Мне кажется, что я попала в какой-то особенный, жутковатый мир. Здесь всё очень странно. Здесь жёстко и сильно обходятся со всем..."

Я говорила сбивчиво, мне было трудно выразить свои ощущения, но бабуля поняла меня и тихо смеялась своим волнисто-спиральным смехом.

"Это тебе только кажется. С непривычки. Мой мир прекрасен, добр, но он требует Силы. Тут ты права. Сила нужна везде, где живут правильно. А почему бы тебе всё-таки не сбежать? Тебе ведь временами очень страшно?" - передразнила она меня.

Я не могла ответить определённо, но я чувствовала, что бежать мне некуда. Куда бы я побежала? А бабуля всё смеялась надо мной. Она говорила, что во мне борются два страха, которые рано или поздно парализуют меня, что я полысею между двух страхов и стану уникальным мышиным существом - буду лыс а, как лягушка. Мышиный мир отвергнет меня навсегда. Я останусь лысой одинокой мышью без рода и племени. Для меня закроется путь в любую мышиную нору, что я стану мышью-изгоем, старой мышиной девой. А для всех маленьких мышат, которые будут непослушными - которые не будут ложиться вовремя и быстро спать, чтобы не мешать родителям воспроизводить других таких же непослушных маленьких мышат - для их устрашения придумают лысой одинокой мыши костяную ногу. И один-единственный передний злобный зуб, который плотоядно будет торчать в детством сознании из жуткого рта чудовища. Это будет твоя судьба..."

- Слушай, а не была ли это сама Баба-Яга? - вдруг озарённо спросила курочка.

- Да. Так зовут её среди Обывателей. Её, и таких как она, - мышь почему-то с уважением посмотрела на Рябу.

Ряба использовала момент и спросила:

- Чему же она тебя всё-таки научила? Или это тайна?

- Нет. Это не тайна, - мышка задумалась. - Просто всему, чему она научила... Многое я ещё сама не поняла.

- А что она умела?

- Да кто же это знает?! - отшатнулась мышка. - Она сама едва ли.

- Ну, что-то она тебе показывала, рассказывала?

- Да, мышка заметно задрожала. - Да.

- Расскажи, если можно, - взмолилась курочка.

Мышка огляделась. Курочка тоже. Они оказались в густой сумрачной чаще. Насупленные ели тесно жались друг к другу, опираясь на широкие игольчатые лапы. Под ними ничего не росло из-за отсутствия света. Под ними никто не прятался - там было темно, сыро, жутко. Даже под юными ёлками ничего не росло, а под старыми и подавно. Одна только густая, как плесень, паутина кое-где украшала тёмно-зелёные колючие лапы.

- Ты не боишься? - спросила курочка тревожно.

- Чего? - в вопросе мышки было столько недоумения, что тревога курочки сразу конкретизировалась: теперь она боялась своей спутницы и жалела, что так неосмотрительно отправилась на прогулку. Однако любопытство победило: оно смешалось с тревогой и взорвалось, как пересохший стручок гороха:

- Ну, расскажи, расскажи же. Ты так вовлекла меня, мне теперь покоя не будет. Я вся изведусь. Расскажи хоть что-нибудь, что можно. Что не тайна.

- Я могла бы рассказывать тебе о бабуле бесконечно, но у меня в памяти всегда один случай, - согласилась мышка. - Как-то взяла меня бабуля в ночь. Серебристая неопределённость луны наводила свои чары. Великолепие поигрывало неуловимой узорчатостью... Кстати, помнишь, ты дивилась редкой окраске моей шерсти - это от таких лунных ночей; бабуля научила меня загорать под луной и впитывать её холодную мудрость.

- Как это? - спросила курочка.

- Об этом потом. Присмотрись к лунным ночам, иначе тебе будет трудно понять услышанное. Теперь просто запоминай, а потом когда-нибудь, в лунные прозрачные ночи, вглядись в окружающее. Я тоже тогда мало понимала всё это и почти не обращала ни на что внимания. Во мне были тогда, как в тебе теперь, тревога и надежда. Я сидела у неё на плече и дивилась её легкости. Мы шли к поляне. Там в ночи, среди серебристых теней, бабуля оставила меня на краю поляны, а сама пошла и стала в центре её. Затем с грациозными поклонами она принялась кружиться. В её кружении мне слышался какой-то припев, он постепенно переходил в охание, а затем в странное кудахтанье, отдалённо напоминающее твое. Она кружилась всё быстрее и быстрее. Уже нельзя было различить ничего, кроме смутного силуэта. И вдруг я увидела, или даже почувствовала, что её кружение не связано с землёй, она ввинчивалась вверх. Сначала её руки свисали вдоль тела, но я не заметила, когда именно она их подняла. Она ввинчивалась в подёрнутую серебром тьму. И мне уже трудно было различить небольшое веретено где-то у вершин деревьев. И вдруг, словно взрывом, веретено расплеснулось, и нечто уже совершенно нечеловеческое, словно колеблемый ветром кусок ткани, качаясь и раскачиваясь, стал опускаться на землю. Ничего толком не было видно. Лишь контур бутона незнакомого, невиданного мною цветка, подсвечиваемый лунными бликами, повис на мгновение над поляной.