Григорий Ряжский - Подмены

– Ехидной? – прыснул Лёка.

– Ну, это в лучшем случае, – потихоньку возвращаясь к прежнему настроению, поддержал сынову шутку Моисей Наумович. – А станет вредничать, так мы её на место рубинштейновского сундука отправим, чтобы не возникала против продления дворянского рода естественным путём.

Моисей Наумович встал, подошёл к окну. Край палисадника, живучий вопреки новым временам, что незаметно пришли на смену романтическим, неторопливым и немного пыльным послевоенным годам, всё ещё торчал в правом углу заоконного пейзажа. Основная часть дворового ландшафта всё так же принадлежала старикам Рубинштейнам. Пожалуй, это было единственное, о чём жалел Дворкин, – о потере возможности созерцать через окно те самые жёлтые шары, что услаждали ему глаза вплоть до самых морозов. Они как раз и начинались. Снег ещё не упал, осень выдалась сухой и долгой, побив рекорд по температурному режиму, и потому во дворе, где медленно, но неохотно загибались, теряя цвет, его любимые шары, всё ещё царил устойчивый и приятный плюс. Он любил это время года, особенно при полном безветрии. В такие дни сизый дым из соседней кочегарки уходил в небо напрямую, свечой, даже мало не подёргиваясь и не дрожа в ходе воспарения к небесам. Было ощущение, что из одной неподвижной краснокирпичной трубы произрастает ещё одна, другая, чуть тоньше, но зато круглей, и обе они становятся частью чьего-то писанного густым маслом талантливого полотна. Или даже, ни много ни мало, – самого божьего пейзажа.

Отчего-то настроение было приподнятым. Давно, ох как давно не ощущал внутри себя Моисей Дворкин того подъёма, с которым не хотелось бы расстаться, а подержать ещё сколько-то в укромной серёдке, погреться об него, потереться кишками или же любой другой неизвестной ему селезёнкой.

Лёка ушёл, а он сел думать, пытаясь найти приемлемое объяснение случившемуся выбросу короткой радости. И понял – их станет больше. И они сделаются единым целым. Место, где раньше был он один, теперь займут трое. И все станут любимыми и дорогими. Лёка – обнулясь и накатив любовью с новой силой, невестка и дитя всё равно какого пола – те в его жизни возникнут, считай, из ниоткуда, но, с другой стороны, это и неплохо. А там, глядишь, и остальные подтянутся, если захотят доброго и им, и самим же себе.

Он потянулся, хрустнув позвоночником, и разложил бумаги. Вторая часть задачника должна была принципиально отличаться от первой. Так он решил, обдумывая основные принципы, взвешивая те или иные подходы. В первой будет всего лишь один правильный ответ на каждую из задач. Всё остальное – неверно, хотя любая умная ошибка не исключает оригинальности в ходе её совершения. Во второй – ответов будет два: разные, но оба при этом верные. Потому что он уже изначально предложит два пути, заложит их в условия задачи. И кое-что в них же недоскажет. А именно – предлагаемые обстоятельства не станут исчерпывающими, а это означает, что сам объект задачи следует рассматривать как одну из вариаций тела, размещённого в неконкретно обозначенную среду. Всё! Дальше пускай думают, мыслят, сочиняют, ошибаются или побеждают…

И правда, из отцовского кабинета Лев Грузинов-Дворкин вышел окончательно окрылённым. Мало того, что он был любим и любимая ждала от него дитя, но главное, его умный и справедливый отец определённо был на его стороне, хотя и не согласился отстаивать позицию громогласно. Однако такое можно было понять, если захотеть. Как-то он сказал Лёке, то ли в шутку, но, вполне возможно, что и всерьёз:

– Понимаешь, Лёвушка, в семье я начинал как законный кормилец, единственный и потому безупречно надёжный. Теперь же моё профессорское содержание не покрывает, как мне кажется, и половины расходов семьи на одно только питание. Мама продолжает таскать икру, всякие там разные сырокопчёные колбасы, какие с некоторых пор в доме не переводятся, сёмги эти с балыками бесконечными. Я уж не говорю про прочие ананасовые компоты и подобные разности. По мне, так ничего бы и не надо, я бы с удовольствием так и наяривал напластанный с мороза шпик да прикусывал бы всё это подсушенным и начесноченным «Бородинским». А по датам оттягивал бы внутренность пломбиром без ничего. И вполне бы себе считал, что по крайней мере в этом смысле жизнь удалась. Мама же просто взяла и переключила регистр, одним коротким движением воли, дав всем понять, что соотношение сил отныне поменялось, даже если и произошло это исключительно через желудок. Знаешь, я даже не в курсе, какая у неё зарплата. Сама она внятно не отвечает, мнётся, говорит, мол, как у всех. А всё несёт и несёт. Спрашиваю: отвечает – премия. Или – для своих, по оптовой цене. В крайнем случае, ссылается на какую-то просрочку, не подлежащую утилизации. А для чего, скажи на милость, её утилизировать, коль скоро лежать севрюжке этой самое место на посольском приёме в Кремле, судя по свежести и этому её невообразимому запаху. – Отец вздохнул, почти обречённо. – Слаб я, Лёвушка, слаб и порой бываю сам себе противен. В мирной жизни, наверно, уже не боец. К тому же не терплю любые звуки свыше сорока децибел. А это обычно всегда негромкий, доверительный и лучше, если доброжелательный разговор между нормальными, а совсем хорошо, когда ещё и любящими людьми. Примерно, как у нас сейчас. – Он притянул сына к себе и какое-то время стоял с ним рядом, ощущая притягательный запах, исходящий от Лёкиной головы. Этот запах отдалённо напоминал ему аромат сушёных лесных грибов. Под Прагой когда стояли, помнится, в августе, так там их было столько, что хоть чертей угощай. Бывало, седой нарвёт, насушит неизвестно где в передышке между боевыми действиями, а после, раздавив в порошок, добавляет во всякое фронтовое питание, да хоть даже в саму тушёнку с кашей. Говорил, для пользы жизни витаминов. Вечно разило от него этой сушёной грибной пылью, забивавшейся во все карманы и гимнастёрочные швы. Тогда, выходит, разило, а теперь, получается, ароматит… – А громкость недолюбливаю, любую. Это у меня ещё со времён гаубиц моих незабвенных. Знаешь, у каждой, как я уже потом обнаружил, имелся свой неповторимый голос. Вслушайся внимательно, как произведён залп, и наверняка узнаешь ствол.

Впрочем, было уже не так важно. Главное, что сына он всё-таки поддержал, и теперь Лёка уже ощущал возле себя родную и тёплую отцовскую руку. Оставалось лишь одолеть маму и бабушку, тем более что причина для их отчаянного сопротивления и на самом деле имелась. То была каляевская жилплощадь, на которой, в случае Лёкиной победы, было совершенно непонятно, как им всем теперь разместиться. Да ещё с ребёнком, про которого обе – ни сном ни духом. И в очередь на улучшение не ставили – получалось чуть больше положенных метров жилья на один проживающий организм.