Григорий Ряжский - Подмены

В животе у Катюши Масловой, заполучившей профессорского сына в силу совершенно идиотской, но и счастливой случайности, к моменту их знакомства с Лёвушкой уже находился трёхнедельный человеческий зародыш. Впрочем, о том она не знала сама. Думала, обсчиталась или застудилась. Как имела сомнения и относительно того, чьим он в итоге стал, от кого случился. Единственное из неоспоримого – был точно свой, общежитский, не со стороны. Ей было восемнадцать, она была ничья и только что устроилась на обувную фабрику, в отдел кадров, девочкой на папках с тесёмками и побегушках. То было сделано по совету исполкомовской тётки: обувщики давали вполне приличное общежитие и не где-нибудь на краю жизни, откуда надо электричкой, а всего-то чуть в стороне от ВДНХ. Она и пошла. И поселилась. Весь этаж, считай, – московская лимита, как и сама: с детдомов, но столичных. Там и случилось у неё почти сразу же при поселении, хотя девочкой уже не была давно: ещё в детдоме старшие пацаны успели её с жизнью познакомить через ещё одну проходную, ведущую в мир удовольствий и разочарований. Однако на ней никак не сказалось – так и жила себе да жила слегка подросшей Дюймовочкой. Оба парня, один – с конца коридора, другой – из комнаты напротив, мирно чередовались, упражняясь с Катенькой заранее увязанными меж собой ночами. При этом сама она искренне полагала, что каждый не в курсе другого. А только потом оказалось, ещё как в курсе. Тогда разругалась с тем и другим и, проявив детдомовскую принципиальность, сошлась с третьим, что обитал этажом ниже. У того была к ней необъявленная любовь, и она это сразу же почувствовала. И потому уступила не тотчас, дала его чувству отстояться. Про своё же пока не задумывалась. Вместе с тем, пока выдерживала характер, пыталась пару раз нащупать в себе встречные ощущения, хотя бы одно, но из натуральных. Не получалось: и парень не тот, и сама не для него, это ясно. Но всё же легла, на пробу, на вдруг. Правда, дня за два до этого имелась ещё одна неплановая случайность – брат подруги-соседки по комнате. Всего-то одну вахту и отстоял, проночевав в девичьей комнате проездом из Новозыбкова в Саратов. В середине ночи пришлёпал, обходительно предложил подвинуться и тихонько примостился под то же одеяло. Знал – так у подруг принято, и спортсмен к тому же, кандидат в мастера спорта по вольной борьбе, а им обычно не отказывают, особенно в этакой дружеской малости. Надо признать, честно старался делать всё тихо, разве что позволил себе сопеть шумней нужного и в самом конце чуток вскрикнул, не удержался голосом. А когда проснулась, борец уже уехал – ранний поезд.

То было как раз недели за три до того, как пойти на ту воскресную массовку. Им на нижние двери вечно клеили киношные призывы: «Приглашаем на съёмки в качестве участников массовых сцен». И телефон бригадира. Ну, они взяли с девчонками да и набрали указанный номер. И пришли, втроём. А там им уже на месте сообщили, что съёмка студенческая и потому оплата – столовским обедом. И всё. Остальное – в пользу искусства.

А потом и случилось то самое. О чём в книжках и по телевизору. Таких интеллигентных молодых людей, как этот кинооператор Лёка, как он сам себя же назвал, встречать не доводилось. Он и руку подал, когда навернулась по своей же дурости, а после до самой общаги проводил, тоже под локоток держа. Она ещё специально чуть-чуть подхромала, производя подобающий происшествию вид, хотя уже ничего в коленке не болело. Девчонкам успела многозначительно мигнуть, и те тут же понятливо откивались в ответ. Короче, не пришли в ту ночь, распределились по соседним комнатам. Она же просто пригласила его в гости, Лёку этого доброго, на чай с конфетами, в благодарность за проявленную внимательность и общий интерес. Дальше – понятно: сцепились и больше с того дня не расцеплялись. А насчёт актёрства её, то Катя и на самом деле была к этому делу способной, всегда про себя такое знала. И слезу давила по заказу, и с плачем, если надо, в один короткий приём управлялась. Лёка только диву давался. После того как показала Татьяну Доронину, придыхая и напевая, он аж заорал, что, мол, немедленно к ним во ВГИК готовиться, на ближайший приём идти и поступать. Он, если надо, с репетитором по актёрскому мастерству поможет: и подберёт кого получше, и с оплатой за уроки посодействует. Какими деньгами – не задумывался, знал, что выручат, не дадут пропасть: и мама, и особенно отец. Умирать бы резко собрался лишь в том случае, если обе семейные стороны сказали бы категорическое «нет». Теперь, после того как позиции сторон были определены, неожиданно выявившаяся Катенькина беременность лишь шла на пользу делу, играя на укрепление его, Лёкиной, мужской позиции: заделал дитя – женись. К тому же Катюша – и он это знал наверняка – и сама влюбилась в него как умалишённая, Лёка ни на секунду в том не сомневался. Она и на самом деле втюрилась, и сразу – чистой и хорошей любовью, даже не вспомнив про прошлые случайности, о которые споткнулась по ошибке безголовой молодости. Да какие, собственно, ещё имелись варианты, кроме как по уши увлечься исконно коренным москвичом, сыном профессора по секретным твердокаменным материалам кручения и сдвига – так она поняла, про что Лёка ей рассказывал. Интеллигент, будущий оператор игрового кино. А как нежничал с ней: и тут, и там, и на словах! Как руки его дрожали и как вмиг от волнения намокали ладони. Ни один из всех её предыдущих уродов рядом с Лёкой не стоял. И не сама ведь – он же и предложил пожениться, сразу, как только сообщила ему про залёт. Поначалу раздумывала, что сказать, с какой начинкой. Можно было, конечно, списать на большую прошлую любовь, как девчонки советовали, и тот, кого успела полюбить, допустим… утонул? Или нет, лучше разбился в дальнем поезде. Недавно, кстати, передавали, как раз три недели тому, что столкнулись два таких, как надо, под Уфой. И оба соскользнули с рельс, с переворотом и смертями. В итоге, перебрав несколько более-менее подходящих смертных версий, решила всё же, что врать не станет, а скажет другое – что ребёнок его, Лёкин. От этого всем будет только лучше. Тем более что у них самая настоящая любовь и самые что ни на есть неподдельные чувства при полной взаимности. А разница в две-три недели куда-нибудь рассосётся сама, не станут же они на пальцах считать, ей-богу, там же культурная семья, а не арифмометры какие-нибудь.

О беременности его Кати Лёка сообщил Вере Андреевне вскоре после беседы с отцом. К разговору, само собой, подтянулась и бабушка. Анастасия Григорьевна, с её лисьим нюхом на всякую новость, и особенно на неприятность, просто не могла не учуять очередного досадного оповещения. Сам-то Лёка никогда не обращал внимания на подобную бабушкину прозорливость. Но Моисей подмечал, и не раз. Однажды не удержался, прокомментировал Вере, когда остались с ней один на один. Сказал: