Стивен Кинг - Четыре сезона [litres]

мым приходом русских цифра возросла до трех с половиной тысяч. Сам Гиммлер оценил ваш профессионализм и даже наградил медалью. И после этого вы называете чудовищем меня! Ничего себе!

– Это все грязная ложь, придуманная американцами! – возмутился задетый за живое Дюссандер. Он порывисто поставил стаканчик на стол, расплескав виски на стол. – Это не я все придумал и устроил. Мне отдавали приказы, а я их выполнял.

Улыбка Тодда стала еще шире и теперь походила на сардоническую ухмылку.

– Уж я-то знаю, как американцы умеют все извращать, – пробормотал Дюссандер. – Но по сравнению с вашими политиками доктор Геббельс – сущий ребенок, мирно листающий книжки с картинками в детском саду. Они рассуждают о морали, а сами заживо сжигают напалмом плачущих детей и кричащих старух. Тех, кто отказывается воевать, называют трусами. За неповиновение приказу их судят или делают изгоями. Демонстрантов, протестующих против этой авантюры, избивают дубинками средь бела дня. Солдат, убивавших мирных жителей, награждает сам президент, а тех, кто возвращается домой, обагрив руки кровью детей и стерев с лица земли больницы, встречают с почестями. В их честь устраивают торжественные приемы, их делают почетными гражданами, им вручают бесплатные билеты на стадионы. – Старик с сарказмом поднял стаканчик, будто произносил тост. – И только те, кто проиграл войну, называются военными преступниками, а вся их вина в том, что они выполняли приказы. – Он сделал глоток и закашлялся так сильно, что побагровел.

Пока он произносил этот монолог Тодд со скучающим видом озирался по сторонам, как всегда делал, когда родители обсуждали последние новости, рассказанные по телевизору Уолтером Кронкайтом – «стариной», как его называл отец. Тодда совершенно не интересовали ни взгляды Дюссандера, ни его акции. Сам-то он считал, что люди придумали политику, чтобы развязать себе руки. Вроде того, как поступил он, когда в прошлом году захотел потрогать кое-что у Шарон Аккерман под платьем. Та, понятно, возмутилась, но по всему было видно, что ей самой этого хотелось. Он сказал, что, когда вырастет, собирает-

ся стать доктором, и она ему разрешила. Вот это и есть политика. Теперь же он хотел услышать, как немецкие врачи заставляли женщин совокупляться с собаками, как засовывали близнецов в холодильник, чтобы узнать, умрут они одновременно или кто-то проживет дольше. Как они лечили электрошоком и оперировали без анестезии, как немецкие солдаты насиловали всех понравившихся им женщин. А все остальное – пустая болтовня ради оправдания после проигрыша.

– Если бы я не выполнял приказов, меня бы самого убили, – продолжал Дюссандер, тяжело дыша и раскачиваясь в скрипучем кресле, разнося запах спиртного. – Русский фронт-то никуда не делся, nicht wahr! [8] Здесь: к тому же ( нем .). Понятно, что у наших вождей поехала крыша, но разве можно вразумить сумасшедших? Особенно когда самому главному невероятно везет? Он чудом избежал смерти во время блестяще разработанного покушения. А заговорщиков удавили рояльной струной, причем удавили медленно. Их мучения и агонию даже засняли на пленку и показывали элите для профилактики.

– Да! Вот это круто! – восхитился Тодд. – А вы видели этот фильм?

– Видел. Мы все видели, что случилось с теми, кто хотел опередить события, не дожидаясь неизбежного конца. Все, что делали тогда, было правильным. Для того времени и тех обстоятельств. Я бы и сейчас повел себя точно так же. Но… – Он заглянул в стаканчик – тот был пуст. – …Но я не хочу говорить об этом, не хочу даже думать. Нами двигало только желание выжить, а борьба за жизнь всегда неприглядна. Мне снились сны… – Он медленно взял сигарету из пачки на телевизоре. – Да, меня долгие годы мучили кошмары. Черная мгла и раздающиеся в ней звуки. Рев тракторов и бульдозеров. Стук прикладов то ли о мерзлую землю, то ли о кости людей. Свистки, сирены, выстрелы, крики. Грохот раздвижных дверей вагонов для скота, разносящийся на морозном воздухе. И вдруг все звуки стихают, глаза открываются и смотрят в темноту – совсем как у зверя в лесу. Я долгие годы жил неподалеку от джунглей, наверное, поэтому в этих снах меня всегда преследует их запах. Я просыпаюсь в хо-

лодном поту, сердце бешено колотится, а рука зажимает рот, чтобы сдержать крик. И тогда мне кажется, что это никакой не сон, а самая что ни на есть реальность. Бразилия, Парагвай, Куба… все эти места существуют во сне. А на самом деле я по-прежнему нахожусь в Патэне. Русские продолжают наступать и сегодня подошли еще ближе. Кое-кто из них помнит, как в сорок третьем, чтобы выжить, ел мертвечину – замерзшие трупы немецких солдат. И теперь они хотят попить немецкой крови. Ходили слухи, что такое и правда случалось: пленному перерезали горло и пили его кровь прямо из сапога. Я просыпался и думал: работа должна продолжаться. Хотя бы для того, чтобы не осталось никаких следов наших деяний. Или их осталось так мало, что мир легко поверит, что все это неправда, поскольку миру так спокойнее. Я думал: работа должна продолжаться, чтобы мир мог существовать и дальше.

Теперь на лице Тодда не осталось и следа скуки, и он жадно ловил каждое слово. Это было увлекательно, но впереди его наверняка ждали новые, еще более волнующие откровения. Главное – расшевелить Дюссандера. К счастью, он еще не впал в маразм, как многие старики его возраста.

Дюссандер глубоко затянулся сигаретой.

– Потом сны прекратились, но мне начало казаться, что на улице я встречаю узников из Патэна. Не охранников, не офицеров, а именно заключенных. Помню один день в Западной Германии десять лет назад. На автобане произошла авария, и движение на всех полосах было перекрыто. Я сидел в машине, слушал радио и ждал, когда машины снова поедут. Потом посмотрел направо и увидел на соседней полосе старую «симку», за рулем которой сидел седой мужчина, не сводивший с меня глаз. Ему было лет пятьдесят, и выглядел он ужасно. Бледный как полотно, на щеке большой шрам. Волосы совсем белые, плохо подстриженные. Я отвернулся. Шло время, а машины продолжали стоять. Я украдкой поглядывал на мужчину в «симке» – тот по-прежнему не сводил с меня ввалившихся глаз. Я не сомневался, что он был узником Патэна и узнал меня.

Дюссандер провел ладонью по глазам.

– Тогда была зима, и тот мужчина сидел в пальто. Но я был уверен, что если выйду из машины, заставлю его снять пальто и

задеру рукав, то наверняка увижу татуировку с номером. Потом машины тронулись, и я обогнал «симку». Но если бы пришлось простоять еще минут десять, я бы точно вылез из своей машины и избил старика. И не важно, был у него номер или нет. Я бы избил его только за то, что он так на меня смотрел. Вскоре после этого я навсегда уехал из Германии.