Стивен Кинг - Четыре сезона [litres]

Тодд скромно потупил взор.

– Никому об этом не рассказываешь, – продолжала она, – и не хвастаешься!

– Просто ребята, с которыми я дружу… они решат, что у меня не все дома, – застенчиво улыбаясь, ответил Тодд и направился к двери. – Начнут дразниться, что я шизик!

– Не говори так! – машинально одернула она и спросила: – Как думаешь, может, нам пригласить мистера Денкера как-нибудь на ужин?

– Может, – уклончиво ответил Тодд. – Слушай, мне пора линять.

– Хорошо. Ужин в половине седьмого. Не опаздывай.

– Ладно.

– Сегодня папа работает допоздна, так что ужинать будем вдвоем. Годится?

– А то!

Она проводила его теплым взглядом, размышляя, не рановато ли Тодду читать «Тома Джонса» – как-никак ему всего тринадцать лет! Наверное, нет. Сейчас «Пентхаус» продают в любом магазине за доллар и двадцать пять центов, а подросток, способный дотянуться до верхней полки, где обычно лежат эти журналы, может запросто успеть их полистать, пока не видит продавец. В обществе, где заповедью стало не возлюбить, а «поиметь» своего ближнего, вряд ли книга, написанная двести лет назад, испортит мальчика, а вот старик в ней наверняка поймет гораздо больше. К тому же, как любил повторять Ричард, для мальчишки весь мир – это терра инкогнита, и не нужно ему мешать исследовать этот мир. И если у такого мальчишки хорошие, любящие родители, то столкновения с темной стороной жизни его только закалят.

А уж их чудесному сыну, спешившему к старику на своем велике, точно ничего не страшно. Как же хорошо мы его воспитали, с гордостью подумала Моника, намазывая себе бутерброд. Можно только порадоваться!

Октябрь 1974 года

Дюссандер заметно похудел. Они сидели на кухне, а на столе, застеленном клеенкой, лежал потрепанный том «Тома Джонса». Чтобы подстраховаться на случай, если родители спросят, о чем роман, Тодд приобрел на свои карманные деньги краткое изложение содержания и тщательно его проштудировал. По дороге к Дюссандеру он купил по шоколадному пирожному для себя и старика и сейчас доедал свое. Старик к пирожному не притронулся, лишь только изредка бросал на него угрюмые взгляды, потягивая виски. Тодд не мог допустить, чтобы такая вкуснотища, как шоколадное пирожное, пропадала зря, и собирался угоститься и вторым тоже, если Дюссандер не станет возражать.

– А как в Патэн все доставляли? – спросил он у старика.

– По железной дороге, – ответил тот. – В вагонах с надписью «Медикаменты». В качестве тары использовали длинные ящики, похожие на гробы. Символично! Заключенные разгружали ящики и складывали их в лазарете. А потом, уже ночью, наши сотрудники перетаскивали их в складские помещения непосредственно за душевыми.

– И это всегда был «Циклон-Б»?

– Нет, иногда присылали… новый газ, для эксперимента, на пробу. Командование постоянно требовало повышения эффективности. Однажды доставили газ под кодовым названием «Пегас». Нервно-паралитический. Слава Богу, его больше не присылали! Он… – Заметив, как у Тодда загорелись глаза и он нетерпеливо подался вперед, Дюссандер осекся и с деланным равнодушием махнул сувенирным стаканчиком с бензоколонки. – …Не оправдал надежд. Совсем не оправдал.

Но провести Тодда не удалось.

– А что этот газ делал?

– Убивал, что же еще? А ты что думал? Наделял сверхъестественными способностями?

– Расскажите!

– Нет! – Дюссандера передернуло от отвращения и ужаса. Сколько лет он уже не вспоминал о «Пегасе»? Десять? Двадцать? – Ни за что! Не буду!

– Расскажите! – повторил Тодд, облизывая перепачканные шоколадом пальцы. – Расскажите, иначе сами знаете, что будет.

Да, подумал Дюссандер, я знаю, мерзкий гаденыш. И неуверенно произнес:

– Га з заставлял их… плясать.

– Плясать?

– Как и «Циклон-Б», газ подавался в душ в отверстия для воды. У заключенных открывалась рвота, недержание, и они начинали испражняться.

– Ничего себе! – воскликнул Тодд. – Испражняться! – Он доел свое пирожное и показал на нетронутое: – Будете?

Тот не ответил. Его глаза были подернуты дымкой воспоминаний, а лицо превратилось в застывшую маску – так, наверное, выглядит сторона планеты, на которую никогда не падают лучи солнца. Его захлестнула волна отвращения и, как ни странно, ностальгии!

– Они начинали вертеться и издавать какие-то необычные, странные звуки. Мои люди… называли «Пегас» «рвотным газом». Потом заключенные стали падать на землю, корчиться и кататься по бетонному полу, изгаженному их собственным дерьмом. Из носа хлестала кровь, а их все рвало и рвало. Но я сказал неправду, мальчик. Газ их не убил. То ли его концентрация была слишком слабой, то ли мы просто не дождались конца. После такой процедуры вряд ли кому-то удалось бы выжить. И я послал пять человек с оружием, чтобы пристрелить заключенных, положив конец их мучениям. Если бы об этом узнали, мне бы точно не поздоровилось. Ведь пришлось потратить патроны, которые так нужны были фронту: фюрер даже объявил боеприпасы национальным достоянием! Этим пяти подчиненным я доверял. Слышать рвотные звуки, похожие на хохот, было выше моих сил. Казалось, они будут звучать у меня в ушах вечно.

– Надо думать! – с одобрением отозвался Тодд, управившись с пирожным Дюссандера. «Остатки сладки», любила повторять Моника, когда Тодд капризничал и не хотел доедать. —

Классная история, мистер Дюссандер. Вы вообще классно рассказываете, если, конечно, вас расшевелить.

Тодд улыбнулся, и неожиданно Дюссандер, сам того не желая, улыбнулся в ответ.

Ноябрь 1974 года

Отец Тодда Дик Боуден был удивительно похож на известного канадского актера Ллойда Бокнера, которому особенно удавались роли воспитанных и состоятельных героев. Ему – Боудену, а не Бокнеру – было тридцать восемь лет. Худощавый и высокий, он предпочитал носить строгие темные костюмы, а на стройку облачался в полевую форму цвета хаки и каску – все это он сохранил со времен своей службы в Корпусе мира, когда помогал проектировать и строить две плотины в Африке. При работе дома у себя в кабинете он надевал очки-половинки, которые обычно сползали на самый кончик носа и делали его похожим на университетского преподавателя. Вот и сейчас на нем были эти очки, и он возмущенно размахивал табелем успеваемости за первую четверть:

– Одна четверка, четыре тройки и один неуд! Господи Боже, Тодд, неуд! Да что это такое? Мама старается не показывать, но она ужасно расстроена!

Тодд опустил глаза. Сейчас он не улыбался. Если отец повышал голос, значит, дело действительно дрянь.

– Боже милостивый, да такого никогда не было! Неуд по алгебре! Как это понимать?

– Не знаю, пап. – Пристыженный, Тодд не поднимал глаз.