Герман Кох - Звезда Одессы

Жена отпила белого вина и стала молча смотреть перед собой. Не надо было спрашивать, что она думает о «Столкновении с бездной». Она буквально поперхнулась от моего замечания: «Там же и юмор есть». По крайней мере, пока я держал язык за зубами, оставалась надежда, что она высидит и вторую — главную! — серию.

Похоже, я все чаще ошибался в таких прогнозах. Я не раз приглашал людей куда-нибудь (как вариант, давал им что-нибудь послушать или почитать), думая, будто они почувствуют то же, что и я. Нет, наверное, не так — почувствовать то же самое было не главным: важнее была возможность косвенно, через фильм, музыкальный номер или повествование, объяснить другому что-то во мне самом, то, что невозможно в два счета выразить простыми словами в разговоре.

Если другой — в тот самый момент, перед началом гитарного соло в давным-давно заигранной пьесе — почувствует, как у него по спине пробегает такой же холодок, значит произошло нечто такое, что останется в памяти навсегда. А если, наоборот, он (или она) пожмет плечами в середине пьесы или даже небрежно скажет что-то в начале гитарного соло, то просто перестанет существовать для тебя, вот и все.

Те, кто, подобно Яну Вринду, профессиональному неудачнику и брату моей жены, утверждает, будто «Столкновение с бездной» — всего лишь «очередной дурацкий фильм-катастрофа», в сущности, уже безнадежны. Но одного не отнимешь у моей жены: она всегда была готова пойти вместе со мной, попытаться понять, что в этом фильме взяло меня за живое, — во всяком случае, тогда.

Макс Г. разговаривал по мобильному, опираясь локтем о стойку бара в фойе и заткнув свободное ухо двумя пальцами левой руки.

— Если ты берешься за это, лучше сделать в точности так, как я говорю, — расслышал я. — А если сделаешь не так, лучше вообще этого не делать.

Если Макс и поправился, то от силы на несколько килограммов; его волосы слегка поредели и стали не такими пышными. Но он по-прежнему отдавал предпочтение черному цвету; на нем была дорогая фирменная рубашка навыпуск. Я заметил у него на шее тонкую золотую цепочку. Верх черных мокасин тоже был украшен цепочками.

Я быстро допил пиво и заказал еще одно. Жена покачала головой, когда я вопросительно посмотрел на нее, но потом согласилась. Впереди нас ждала вторая серия «Столкновения с бездной», в которой все будет смыто волнами километровой высоты, и я лелеял смутную надежду, что после двух бокалов белого вина жена лучше поймет, что я имел в виду.

Закончив разговор, Макс убрал телефон в левый карман рубашки, покачал головой и внимательно огляделся. Его взгляд скользнул по затылку моей жены, после чего наши глаза на мгновение встретились — но он не подал виду, что узнал меня.

— В конце фильма на земле всех уничтожат? — спросила жена. — Или хотя бы несколько человек останутся в живых?

Я взглянул на нее. Было ясно, что она делала попытку сблизиться — во всяком случае, не испортить вечер бесконечными рассуждениями о том, насколько примитивен сюжет «Столкновения с бездной». Я видел ее глаза, поднятые на меня. И этот взгляд, и тон, которым был задан вопрос, могли бы принадлежать матери, которая привела сынишку в магазин с модельками поездов и терпеливо позволяет ему выбирать, но не жене, разговаривающей с мужем о развитии событий в фильме-катастрофе.

— Ты в самом деле хочешь знать? — спросил я. — Когда ты смотришь триллер, ты же не хочешь знать, чем он закончится?

Жена зажмурилась, задумчиво потягивая вино.

— Милый, но это же не триллер, — сказала она наконец. — Это скорее…

Я не дал ей договорить; я увидел, что Макс отделился от барной стойки и направился в нашу сторону. В тот момент, когда он готов был уже пройти мимо нас, я дотронулся до рукава его рубашки.

— Макс! — воскликнул я, и это прозвучало почти правдоподобно, словно я только что увидел его.

Макс с легким раздражением посмотрел на руку, лежащую на его рукаве, и только потом — на меня.

— Фред, — напомнил я. — Из пятого «а».

Его лицо приняло задумчивое выражение, как у знатока, нюхающего только что откупоренное вино, о котором не известно почти ничего, кроме года. Он поднес руку к носу, ущипнул его и покачал головой.

— Извините, — сказал он. — Думаю, вы обознались.

Он уже хотел идти дальше. Я протянул ему руку, на этот раз не касаясь его рукава.

— Фред Морман, — сказал я. — «Он чувствует, что ты свой. С сегодняшнего дня ты его друг».

Макс уставился на меня. Его рука исчезла в нагрудном кармане черной рубашки. Это был тот карман, куда он недавно спрятал мобильный телефон. Он пошарил там пальцами, снова вынул руку и выудил из другого кармана пачку «Мальборо».

— Макс! — раздался в ту же секунду женский голос.

На лестнице, ведущей к туалетам, стояла женщина; она махала рукой и куда-то показывала. На кого или на что — стало понятно не сразу.

— Моя сумка! — крикнула женщина.

Только теперь я заметил мужчину, который в спешке пытался протиснуться между зрителями, заполнившими фойе; чтобы попасть к выходу, ему нужно было пройти мимо бара, и поэтому он оказался почти перед нами.

Макс сделал шаг в сторону и преградил ему путь.

— И куда это мы идем, Хасан? — спросил он, крепко схватив мужчину за руку.

На руке мужчины висела матово-черная сумочка с вытисненными белыми буквами dkny.

Прежде чем мужчина успел ответить, колено Макса уже пошло вверх. Сначала я подумал, что Макс хочет заехать ему в пах, но он быстрым движением схватил воришку за волосы, а потом с силой нагнул его голову.

Макс попал ему коленом в нос или в верхнюю губу. Раздался приглушенный треск, будто сломали ветку или, скорее, в соседней комнате разбился сервиз. Во все стороны брызнула кровь, она крупными каплями падала на светло-розовый ковер фойе.

Мужчина прижал руки к лицу, а потом в ужасе уставился на свои окровавленные пальцы. Сумочка упала на пол. Макс нагнулся и поднял ее.

— Радуйся, что я не расист, — сказал он. — В твоей стране я отрубил бы тебе руку.

Макс повернулся к нам, закурил сигарету, которую все еще держал между пальцами, и помахал женщине; та спустилась с лестницы, ведущей к туалетам, и стала пробираться к бару.

Макс обернулся к мужчине, который пытался остановить кровь рукавом рубашки.

— Что ты тут стоишь? — бросил он. — Иди умойся. Грязный тип!

Бо́льшая часть публики в фойе наблюдала за происходящим, будто в оцепенении. После того как кровь брызнула на ковер, некоторые отвели взгляд, кто-то испустил вопль отвращения; но теперь, когда тот человек поплелся к выходу, слышалось преимущественно одобрительное шушуканье.

— Они наглеют с каждым разом, — сказал мужчина в синей куртке, держащий в руке бутылочку шоколадного молока.