Улья Нова - Как делать погоду

Мой слушатель нахохлился и изучал исподлобья небо над сиреневым прожектором, освещавшим каток. Я умолк, чтобы проверить, слышит он хотя бы мой голос. Помнит ли, что я по-прежнему сижу рядом с ним на скамейке. Или ему, как и многим другим, безразлично, говорю я, молчу или уже ушел. Некоторое время мы молчали, вокруг скрипел снег, на катке стучали клюшки, сталкиваясь, визжали фигуристки. Взвыла сирена «скорой помощи». Тут и там нетерпеливо гудели машины. На бульваре истошно крикнули: «Юля!» Старикан вздрогнул, потряс меня за рукав и нетерпеливо кукарекнул: «У тебя все? А чего молчишь? Проснись и пой, пропащий! Поехали дальше!»

Тогда, за то, что он хотя бы сделал вид, что слушает, я признался:

«Обычно и я, ничего не замечая вокруг, несся от метро домой. Сначала из института, с пустой или забитой новыми знаниями головой, – спешил выгулять беспородного пса по кличке Боб. Потом бежал из небольшого интернет-магазина, где трудился курьером. Частенько я летел и со второй работы, из магазинчика по продаже аксолотлей и аквариумных рыб, – хотелось поскорей оказаться дома, включить компьютер, утонуть в Интернете. Потом каждый день я возвращался с окончательной и постоянной работы, из подвальчика на шоссе Энтузиастов, где несколько лет вывешивал новости на сайт “Красота волос”, вдыхая отдушки соседней прачечной и ванильные ароматы маленькой пекарни. По дороге домой я занимался тем, что умею делать лучше всего на свете. В чем являюсь несомненным профессионалом: сочинял сказки, главный герой которых – я сам. Музыкальная заставка. Сказочные фанфары. И в освещенном кругу собственной персоной Митя Ниточкин, убежденный пешеход, невнимательный радиослушатель, рассеянный телезритель, почитатель талантов, без пяти минут самурай и просто хороший парень, которому когда-нибудь повезет. Сочиняя свою будущую жизнь, я шагал к дому в джинсовых кедах Converse, год спустя обходил лужи в замшевых казаках, через полгода шлепал по пыли во вьетнамках, одну из которых потом унесло в море, осенью брел в строгих кожаных туфлях, маршировал, сминая чужие окурки, в представительных нубуковых ботинках. В любое время года смотрел поверх голов, не замечал моросящий дождь и торопился заварить чай и разогреть ужин к возвращению Алены с радио».

«С какого такого радио? – встрепенулся старикашка. – Кто эта Алена, кем она там работает? Я ведь многих на радио знаю. Я и сам в их кругах широко знаменит. Давай, друг дорогой, с этого места подробнее». – Его мутноватый взгляд сконцентрировался, уперся в меня, почти превратив в мраморную статую человека со скамейки. Но на этот раз я сопротивлялся:

«Подождите! Про Алену расскажу, когда придет время. Давайте по порядку. А то запутаюсь и упущу что-нибудь важное. Так вот. Возвращаясь домой, помимо сказок я еще слушал музыку, лавировал среди несущихся навстречу роллеров, велосипедистов, молодых мамаш и прохожих. Мечтал, чего куплю из одежды и дисков, хмыкал в мобильный, вылавливал из сумки зонт. А еще гадал, удосужится ли Алена перед выходом с работы мне позвонить. Или опять пришлет смс-ку, что задерживается на час, на три, до позднего вечера. Иногда по пути я забегал в зоомагазин купить корм псу. Заворачивал в “Продукты” – за ряженкой для соседки. В стекляшку “Музыка. Фильмы. Игры” – за батарейками или диском. А пару лет спустя носился как угорелый, покупая носочки 20 den, пенку для укладки волос, жидкость для снятия лака, корзиночки с фруктами и йогуртовым кремом – по списку Алены. Я был так увлечен всем этим, что ни о каких дядечках с термометрами не могло идти речи – хорошо, если я замечал ярко-бирюзовую сумку под мышкой у несущейся навстречу девушки. Или хромую старуху с толстой и тоже хромой собакой, мою любимую парочку чудаков нашего района. Правда, когда на полпути домой я поворачивал голову влево, мне все же бросалось в глаза вечернее небо в розоватых пушинках облачков позади голубятни, что стоит хитрой избушкой в низине, среди тополей и берез. Но бывало, я не замечал, что начинается дождь. И мог дойти до дома, не придав значения, есть ли ветер.

Вы спрашивали, кто я такой. Итак, я – Митя Ниточкин, всю жизнь проживший в блочных домах грязно-серого цвета, на окраине огромного перенаселенного города. Часто по вечерам, забившись в компьютер, я чувствовал позвоночником где-то вдали шумы, хрипы и стуки. Это в нескольких километрах севернее шумело, гудело, выдувало ароматы пота, гари и мыльных мужских духов, отрыгивало ресторанные пары и отдушки шампуней неугомонное, разгоряченное нутро мегаполиса. Оно разбрасывало в разные стороны по шоссе-артериям, по веткам метро дикие импульсы, вынуждая следовать своей скорости, обращая постоянных и случайных жителей в кровяные тельца, несущиеся в общем потоке автомашин и прохожих. Оно обязывало подчиниться ритму, одаривало послушных, обкрадывало медлительных, осмеивало замечтавшихся. Оно было сильнее моих сказок и представлений о том, как все сложится. Теперь я понимаю, что бессмысленно было вступать в борьбу, выяснять, кто кого. Надо было умолкнуть, сжаться и подчиниться, превратившись в тихого, взрослого человека, в кровяное тельце мегаполиса, следующее по дорожке-артерии выполнять свою функцию, свою работу. Сегодня, завтра, через десять лет. Теперь-то понимаю, а раньше продолжал упрямо делать вид, что это несущественно, вполне преодолимо. Совершив над собой небольшое усилие, я глох, слеп, отдалялся от всего, что меня окружало. И сочинял бесконечные небылицы о том, как все будет в итоге.

Рано утром, в мелком дожде, осыпающем пиджаки крошечными хрустальными каплями, жители Царицына бегут к метро, шелестя наглаженными юбками, вжикая брюками, шурша плащами. Обнимая себя за оголенные плечи, высокие худые девицы завороженно движутся по асфальтированной тропинке к букве “М”. Кутаясь в приподнятые воротники, их обгоняют служащие с сумрачными лицами. Насупленные и озадаченные, они несутся, не смея сопротивляться, не придумав себе защиты. В охлажденное с ночи, ненасытное нутро города, манящее солнечными бликами витрин, дразнящее плетеными креслами открытых кафе, окрыляющее зеркальными небоскребами, над крышами которых ползут облака. Бегут туда, не чувствуя порывистый ветер, что треплет волосы и вырывает из рук зонты. Одержимые, настороженные взгляды устремлены вперед. А дядечки с термометрами, даже если они и выбрались поторговать в этот ранний час, сидят возле тропинки тоскующими невидимками, кутаясь в темно-зеленые и синие куртки».

Старикану не терпелось разведать про работу Алены. Он отвлекся от неба над катком, придвинул ухо поближе, чтобы ни одно слово не пролетело мимо, не упало на заснеженную тропинку, под ноги прохожим. Этим он мало отличался от любого слушателя, близкого или почти незнакомого. Всем ведь хочется знать подробности жизни радиоведущих. Хлебом не корми, дай только узнать сплетни про происшествия в радиостудиях: кто там с кем воюет, кто с кем спит, как дозвониться в эфир, чтобы выиграть билеты в кино. А еще – сколько они получают. Всегда ли прямой эфир на самом деле прямой или его заранее записывают, а потом слегка чистят. И стало ли сейчас строже со звонками радиослушателей по сравнению с тем, что было десять лет назад. Многим кажется, что в закутках радиостудий происходит настоящая жизнь. Что именно по этим пыльным и сумрачным помещениям бегают дальновидные люди, каждый день которых по-настоящему интересен и важен. Мало кому этой зимой и в любое другое время года интересна тайна, обнаруженная парнем на окраине города, связанная с непримечательными продавцами термометров. Поэтому я, возмутившись, говорил очень быстро, склеивая слова в неразрывную новогоднюю гирлянду, в которую было невозможно встрять с нетерпеливым вопросом. А старикан покорно внимал, боясь упустить интересующие его подробности: