Улья Нова - Как делать погоду

«Обычно по утрам и я, убежденный пешеход, покупатель новых альбомов Moby, сказочник самому себе, просто хороший парень, верящий, что мне однажды повезет, спешил в подвальчик сайта “Красота волос”, выделяясь из толпы оранжевой футболкой или красной кофтой с капюшоном. Чувствовал на щеках октябрьский ветер, видел низкие облака, наколотые на трубы завода, неохотно припоминал список насущных обязанностей. Прислушивался, не пиликает ли телефон Алениным звонком. Частенько в последнее время я шел в наушниках, ничего не замечая вокруг, слушая утреннюю радиопрограмму. Короткая музыкальная заставка энергично ввинчивалась в ухо, пробуждая окончательно. Знакомый, но далекий голос снисходительно произносил: “Московское время восемь часов тридцать минут. Всем привет. В эфире программа “Столичные новости”. Я – Алена Алехина, и у нас первый звонок”».

«Погоди, не тараторь! С этого места подробнее. Это твоя дамочка Алена? Она у тебя на радио работает? Рассказывай в деталях. Быстренько, пропащий, проснись и пой!» – Старикан оживленно тряс меня за рукав и ревниво приближал ухо, чтобы никто, кроме него, не смог расслышать подробности этой истории. А мне ничего не оставалось, как объяснить, что в такие минуты я старался идти осторожно, отчего-то боясь, что мое резкое движение, взмах руки или поворот головы может что-нибудь нечаянно сорвать в ее передаче.

«И незаметно для себя уже перебирал ногами ступеньки, как серые клавиши пыльного инструмента. Спускался в метро, проскальзывал в мутную стеклянную дверь, миновал турникет. Спешил, вслушиваясь в утопающий в радиопомехах Аленин голос, вопреки усталому маминому предсказанию, которое само собой всхлипывало: “Тебе за ней не угнаться. Алене нужен мужчина с возможностями, который умеет подкинуть до небес. Ей нужен человек из другого круга: журналист с именем, редактор телепрограммы, пресс-секретарь крупной компании. Она тебя рано или поздно бросит. Вы слишком разные, вам не по пути. К тому же ты никогда не научишься зарабатывать деньги. Ты – сын своего отца и вряд ли сделаешь приличную карьеру”. Каждый раз этот несказочный, совершенно отрезвляющий почвенный сэмпл, возникая в сознании с утра пораньше, заставлял ощутить отравляющую горечь растворимого кофе, что заполняла темно-бурой тоской кровеносные сосуды, бурлила в висках и прожигала огромную сквозную дыру в груди. Пока я панически перебирал в уме, что бы возразить, чем бы заслониться от жестокого предсказания, серо-сизые подземные сквозняки метро дули сквозь меня, а потом ветер улочек возле шоссе Энтузиастов, пыльный, пропитанный пластиком и бензином, врывался в затягивающуюся рану-брешь. Тогда я начинал выдумывать сказку о себе, в которой все будет неожиданно, вразрез с логикой невзрачных жителей столицы, начинающих медленно уставать и сдаваться. Судорожно сочинял историю, в которой все произойдет неожиданно и дерзко, вопреки сложившемуся набору будничных предчувствий, дружеских предостережений и маминых советов. Часто моя сказка начиналась так. Однажды это тревожное, таящее в себе неожиданность и неизвестность “вдруг” обернется не врагом, а другом. Что-то дрогнет, съедет с одной из опор, чуточку накренится и необратимо изменится к лучшему… От каждой такой сказки я успокаивался и терпеливо двигался сквозь свое бессчетное серое утро.

В тот день мне объявили выговор за опоздание и пригрозили, что лишат новогодней премии, на которую я наметил купить Алене духи. Возвращаясь с работы, я заподозрил, что долгожданного “и-тут-откуда-ни-возьмись” или неожиданного и прекрасного “вдруг” по каким-то непостижимым стечениям обстоятельств в моей жизни может не произойти. Да потому, что их не случалось столько лет, пока я усыплял себя небылицами о будущем. Потому что этого так и не произошло с тысячей людей, которые ходят изо дня в день по этой самой тропинке к метро. Ведь все заветные “и-тут… ” могут случиться на соседней улице, с более старательным и аккуратным парнем. А я пройду мимо, незначительным и невидимым прохожим, мелькнувшим на заднем фоне. Который в нужный момент приоткроет дверь, сведет двух людей, вытрет со стола, продаст кошачий корм, доставит диски и электробритву в подарок. Я заподозрил. Запнулся. Стал осматриваться по сторонам в поисках опровержения, чего-нибудь необычного, из ряда вон выходящего. Превратился в утопающего, который идет ко дну в толпе озадаченных, утомленных людей, напротив чужих подъездов, возле иномарок и стареньких, забрызганных грязью “Лад”. Я так судорожно высматривал что-нибудь неожиданное, вселяющее надежду, словно от этого зависела вся моя жизнь. Но взгляд, ищущий сказочные улики, соскальзывал с намытых до блеска черных джипов. Натыкался на самодеятельно застекленные лоджии, похожие на салоны рейсовых автобусов, заваленные досками, лыжами и коробками с тряпьем. В этот момент, совершенно неожиданно, я и заметил продавца термометров. Точнее, он возник или же проявился, невзрачный, землисто-бледный, в выгоревшей фуражке, за кустами, возле асфальтированной тропинки, по которой сновали люди с поджатыми губами. Он понуро сидел на раскладном рыбацком стульчике перед своими незамысловатыми товарами. На его лице застыли смирение и скорбь, характерные для человека, сказки которого не воплотились. У которого так и не произошло ни одного значительного “и-вдруг-откуда-ни-возьмись”. Я разглядел его под сентябрьским моросящим небом, скучающего и усталого, совсем седого. Подошел. Засыпал дурацкими вопросами насчет пластырей и изоляционных лент. Это немного приободрило меня. Обрадовало его. В итоге я зачем-то купил термометр, а продавец, оживившись, старательно объяснил, какими шурупами его лучше прикручивать с наружной стороны балкона.

В тот день, спрятав термометр в сумку, я шел, впервые внимательно рассматривая тысячи раз пройденную вдоль и поперек улицу, ларьки овощей, хлеба и сигарет, прохожих, чужие подъезды, боковые улочки и машины. Я видел прозрачную, зыбкую быль, в которой надо иметь смелость жить день ото дня, год от года, выполняя обычные, насущные дела. Ничего не выдумывая. Никого не ожидая. Оказалось, пустынные дворы царицынских многоэтажек пронизывают блеклые ветерки, запахи жареной картошки и ароматизированных кубиками щей. Такая быль удручала и отравляла. В тот день, по дороге домой, с термометром в сумке, я почувствовал, что все тревоги, таившиеся во мне многие годы, вдруг пробудились и возникли. Именно тогда, кажется, я окончательно стал таким же испуганным, незначительным, скучающим человеком, как и продавцы термометров, как многие прохожие. Я пришел домой, точно зная, что существует только то, что происходит день ото дня. А всякие сказки и ожидания – больше не в счет. С того вечера Алена перестала меня замечать. Она видела лишь нечаянно выроненный из моих рук диск, телефонную трубку, по рассеянности брошенную мной на диван, шрам у меня на подбородке, шапку ядовито пахнущей пены для бритья у меня на щеках. Она замечала опустевший холодильник, растянутые рукава красной кофты, отсутствие галстуков в моем гардеробе и присутствие в нем линялых джинсов, которые она дразнила подростковыми. Она обращала внимание только на то, что у меня по-прежнему нет машины, зато есть несколько легкомысленных кожаных курток с плеча отца. Что у меня никогда не было и не будет имени, возможности рассказывать что-нибудь умное и значительное с экрана. С этого дня люди на улице все чаще сталкивались со мной плечом в плечо, задевали сумками и портфелями. Когда подходила моя очередь в магазине, приходилось повторять по нескольку раз, чтобы продавец услышал. Машины больше не гудели, не притормаживали, когда я пересекал шоссе. С того самого дня, когда термометр был прикручен на кухне, с наружной стороны окна, ежедневно на улицах, дома, в метро, в магазинах и на работе я получал десятки подтверждений того, что стал невидимкой. Что я исчез, растворился, больше не присутствую и мало что значу.