Евгений Алехин - Третья штанина

Мы воевали до четырех часов утра. Я проводил более успешные атаки и никуда не годные атаки. Надя же всегда оборонялась с изяществом. Ей приходилось удерживать свое белье, но и не давать мне скинуть свое. Это значит, на ее хрупкие плечи упала работа вдвое сложнее моей. Она была уже голая, когда смирилась с поражением (?) и, наконец, встала из постели принести мне презервативы. Она сказала, что они у нее довольно долго лежали, непонятно, для какого случая, и что похоже этот случай настал.

А утром я проснулся оттого, что почувствовал, как Надя смотрит на меня. Я открыл глаза. Она сидела надо мной, уже одетая, закрывая меня от утреннего солнца.

– Что ты делаешь? – спросил я.

Она объяснила, что из-за того, что я спал на спине, солнце слепило мне в глаза, и я делал очень недовольное лицо, мотал во сне головой, но не отворачивался. Надя увидела это и села так, чтобы солнце не мешало мне спать.

– И сколько ты так сидишь?

– Минут двадцать, – ответила Надя. Она просто и честно это сказала. Никак не накидывая себе цену и не выпячивая свое благородство. Это чего-то стоило. Я такого явно не заслуживал.

– Это значит, что ты меня еще любишь? – спросил я.

Она подумала и сказала, что любовь ей больше не нужна.

– Это я была глупая. Теперь я поняла, что мне нужен только секс.

Я поцеловал ее и вылез из-под одеяла. Нужно было будить Орловича и собираться на массовку.

В этот вечер к Наде должна была приехать бабушка на пару дней. Так что было неизвестно, где нам ночевать, мне и Орловичу. Но нам удалось выкружить палатку у одного бывшего сценариста, и мы поехали за город. В этом что-то было, последняя электричка, пригород Москвы, ночь. Мы развели костер у озера и кое-как поставили палатку. Выпили водки, и тут позвонила Надя. Орлович дал мне трубку, Надя сказала, что приезд бабушки отменился. Было уже поздно возвращаться в Москву. Но я почувствовал, как меня тянет сейчас к ней. И я сказал:

– Я приеду с утра. У нас завтра выходной.

– А Дима?

У Орловича были дела. Он собирался ехать за новой липовой регистрацией, и еще какие-то планы.

– Ты хочешь, чтобы я приехал один? – спросил я у Нади.

Она немного подумала и сказала:

– Хочу.

– Только я тебя могу разбудить. Потому что я поеду, как проснусь.

– Ну и ладно, – ответила Надя.

И мы отключились. Допили водку с Орловичем и легли спать.

Так продолжалось несколько дней.

Орлович спал один на большой кровати, мы с Надей не спали вдвоем на маленькой. Но нам было лучше, чем ему, тут нет никаких сомнений. На массовке я все свободное время отсыпался. Я чувствовал себя прекрасно, в голове у меня еще ютились картинки проходящих ночей. Когда не надо было идти в кадр, я тут же погружался в сладкую дрему и хрен наливался от воспоминаний, пока я лежал на травке в отстроенном на «Мосфильме» Городе Бородатых Мужчин.

Один раз ко мне подошла бригадир массовки и спросила:

– Что с тобой? Ты болеешь?

– Нет. Почему болею? – спросил я.

– Почему ты все время спишь?

Я рассеянно ответил:

– Просто я пишу ночью книги.

Она ничего не ответила, пожала плечами и отошла.

Это был предпоследний день съемок «Молодого Волкодава». Орлович попытался выяснить у женщины-бригадира, есть ли еще маза где-нибудь сняться, когда закончится этот проект? Она сказала, что есть. Он может сыграть Воскресающий Труп, а я буду играть Труп Скейтбордиста.

– Только с ним не будет проблем? – спросила она у Орловича насчет меня.

– Не будет, он даже на театральном учился, – сказал Орлович.

– Труп сыграю на раз, – сказал я.

– Просто спишь все время, – сказала бригадир. Но согласилась записать нас на другой проект. Это считалось эпизодическими ролями, и нам пообещали уже не четыреста, а тысячу двести каждому за один съемочный день. И в тот же день у меня был билет до дома. Я сыграю труп, а на тысячу двести затарюсь едой и пивом в поезд и тем же вечером поеду домой. И еще останется немного.

Мне нужно уехать. Сейчас я чувствовал, что хочу остаться, но мне было двадцать, и я зависел от необходимости поменять паспорт. Скоро он станет недействительным, если я не уеду, и ничего с этим не поделаешь, думал я с сожалением.

И еще мой отъезд совпадал с Надиным днем рождения, так уж получилось. Восьмого августа у меня был поезд, а ей исполнялось двадцать шесть.

– Сегодня последний день моей молодости, – сказала она седьмого числа.

Раз восьмого мне и Орловичу надо было уходить рано, и больше Надю мы не увидим, мы решили немного посидеть за день до дня ее рождения. Вечером седьмого же числа. «Проводить Надину молодость», раз день рождения не принято праздновать раньше. Я приготовил поесть: салаты, картошку с курицей, Орлович сходил за вином. Накрыли стол, пили и болтали, иногда я целовал Надю. Хотели выпить немного, все-таки вставать в семь. И Наде тоже вставать рано, ехать к маме в Ржавки, она договорилась с ней тихонько справить свой праздник.

Но мы с Орловичем разошлись и ночью пошли еще за вином. Потом, когда он ушел спать, я уложил Надю на кровать, но после небольшой прелюдии заявил, что не желаю заниматься сексом в презервативе. Она сказала, что не согласна без. Я капризничал.

– Почему? – спрашивал я.

– Нипочему. Нельзя, – отвечала она.

Мне было обидно. Я целовал ее, но мне было обидно. Я сказал, что тогда хочу анального секса без презерватива. Надя сказала, что не будет анального секса без презерватива.

Тогда я слез с кровати и демонстративно улегся прямо на полу, положив голову на сумку со своими вещами. Надя растолкала меня утром. Как будто прошло несколько секунд. Я встал и огляделся. В ушах гудело.

– Ты успокоился? – спросила она.

– Не знаю, – сказал я. Мои мыслительные способности и дикция были на низком уровне, как у испорченного младенца по имени Борис Ельцин.

Я был еще не в себе. Разбудил Орловича, мы быстренько выпили чай, который на вкус был как алкоголь, и пошли. Попрощались с Надей наскоро, и я даже не поцеловал ее. Только, спускаясь по лестнице, я почувствовал, что нельзя так расставаться, что надо бы вернуться и сказать ей ласковые слова. Но не стал подниматься, даже не знаю почему.

А когда я вышел на улицу, вдруг этот порыв прошел, и стало все равно. Было одиноко и все равно исчезло.

Я сыграл труп скейтбордиста, все обошлось без происшествий, и вечером уже был в поезде. А Надя в это время садилась, наверное, за стол в Ржавках со своей мамой, а может быть, плакала.

Рак может пролежать в холодильнике много месяцев, а потом, когда ты его положишь отогреваться, вдруг начнет шевелиться.

После того как я придумал и рассказал Вике эту историю о том, какой я несчастный, о своей несуществующей больной девушке, я часто вспоминал о том дне, постоянно ходил с этим камнем на душе. Нужно было найти человека и рассказать, как дешево я поступил.