Питер Хёг - Тишина

— Как красиво, — сказал Каспер, — ты совершил доброе дело. Но у меня тоже есть свои детские травмы, мне трудно просто так что-нибудь принять — всегда что-нибудь написано петитом, что это может быть в данном случае?

Он разговаривал с пустым дверным проемом и с лошадью. Даффи исчез.

Он смотрел на воду. Перед ним была гладкая поверхность, от того места, где когда-то была обрамленная деревьями круглая площадь, и до Национального банка.

Конную статую Кристиана V убрали. На тротуаре у самой ограды камерный оркестр играл наиболее аппетитные кусочки из Бранденбургских концертов — начало весенне-летней развлекательной программы Копенгагенского муниципалитета. Вокруг музыкантов текли потоки людей, ручейками вливаясь в городскую ночь, как будто им в жизни были предопределены какая-то миссия и какое-то направление.

Закрыв глаза, он вслушался в музыку. В окружающее пространство. В нем таилось такое количество страха, что хватило бы на целую лечебницу невротиков.

Потом он открыл глаза и посмотрел на воду. Все это никак не было похоже на конец света, Помпеи, Санторини, Всемирный потоп. Это ничем не отличалось от естественного озера. От последствий аварии водопровода.

На самом деле, страх в городе ощущался и до землетрясения, Каспер слышал его с самого детства, со времен того несчастного случая, с тех времен, когда еще более обострился его слух, — страх был его старым знакомым. После смертей, тяжелых травм на манеже, его внутренних проблем. Это была не столько боязнь катастроф самих по себе, сколько того, что они приоткрывали. Трагические события становились своего рода дверьми, ведущими к пониманию, что все мы недолговечны, что все то, что важно беречь: жизнь, счастье, любовь, вдохновение, — никак нам не подвластно.

Он вдруг страшно разозлился на Всевышнюю. Окружающие его люди могли бы быть счастливы. Он сам мог бы быть счастлив. У Лайсемеера они все могли бы почувствовать себя самодержавными властителями. Или еще лучше — богами, потому что, когда все поели и попили, словно на королевском приеме, исчезал сервиз, исчезали лакеи, исчезала вся эта феодальная иллюзия, и ты оказывался в вольной и безответственной копенгагенской ночи.

Вместо этого мы имеем природные катастрофы. Насилие над детьми. Похищения. Одиночество. Разлуку любящих друг друга людей.

Гнев поднимался в нем. Трудно злиться на Бога, когда знаешь, что нет никакой возможности обратиться с жалобой в следующую инстанцию.

Он повернул стул, пытаясь не видеть ни окружающего его помещения, ни улицы. Но легче ему от этого не стало. Над стойкой из нержавеющей стали, отделяющей кухню от ресторана, он заметил Лайсемеера.

Когда Каспер покидал Данию в последний раз, думая, что это навсегда, он именно здесь — так уж получилось — оставил большой неоплаченный счет. Он был уверен, что долг этот уже давно списан. Ведь Лайсемеер уже не просто повар, он дорос до белой рубашки с галстуком и директорского кресла. Теперь он, правда, стоял, сгорбившись над конвекционной печью, сильный и грубый, как деревенский скотник. Все равно что Эли Бенневайс, [42] Эли Бенневайс (1911–1993) — директор самого известного датского цирка. который тоже так никогда и не научился сидеть в своем кабинете. А так и продолжал слоняться по конюшням.

Каспер услышал какой-то знакомый звук, но сказать с уверенностью, где раньше его слышал, он не мог. В дальнем конце зала сидели дама и господин, женщина сидела к нему спиной — он сфокусировался на ней. Это была аристократка с улицы Странвайен. Но на сей раз Господь Бог, Провиденье или косметическая промышленность подарили ей длинные черные волосы и элегантный костюм. Мужчина, сидящий напротив нее, был лет на десять ее моложе и метра полтора в плечах. Звучание его было неловким, словно он не привык ужинать в таком месте, где, чтобы наесться, нужно потратить более пятисот крон.

К Касперу приближались девяностокилограммовые шаги. Перед ним поставили два бокала для шампанского, один из них наполнили, он прислушался к полифонии пузырьков — это был «Krug».

Он поднял взгляд на совершенно лысый череп и на закрученные вверх, как у Гурджиева, усы — это был Лайсемеер.

— Я пришел, чтобы все оплатить, — проговорил Каспер.

Шеф-повар опустил большую каплевидную бутылку в ведерко. Потом повернулся.

Каспер остановил его одним движением. Шеф-повар собирался уйти, но его левая нога не могла сдвинуться с места — будучи заблокированной левой ногой Каспера. Лайсемеер начал падать. Чтобы остановить падение он шагнул было правой, но тут помешала правая нога Каспера.

Падение могло оказаться крайне болезненным, но Каспер приподнялся со стула, подхватил его грузное тело и притянул к себе.

— Ты сегодня не работаешь. У тебя выходной. Я спрашивал, когда заказывал столик.

Они были знакомы двадцать пять лет, между ними всегда было взаимное уважение, доверие и вежливость. Теперь вежливость вдруг куда-то пропала. В этом и состоит одна из задач клоуна — приоткрывать в людях в том числе и темные стороны.

— Я должен был быть на месте. С топором для рубки мяса. Чтобы убедиться в том, что ты все заплатил.

— Я не называл своего имени.

Лайсемеер высвободился. Они стояли вплотную друг к другу.

— Полицейские, — сказал шеф-повар тихо. — Они ждут на улице. Тебя схватят, когда ты выйдешь отсюда. Они только хотят посмотреть, с кем ты встречаешься.

Каспер вдруг вспомнил, что у Гурджиева где-то встречал запись о том, что он побывал на Тайной вечере. В инкарнации Иуды.

— Значит, ты меня предал.

Перед Каспером на гладковыбритых щеках, словно предупредительные огни, зажглись два красных пятна. Лайсемеер взялся за лацканы его пиджака, руки его были размером и толщиной с американскую пиццу.

— Постоянные посетители смотрят, — заметил Каспер. — И им не нравится то, что они видят.

Лайсемеер отпустил его.

— Они и так все знали. У них там еще кто-то из Министерства юстиции. У меня не было твоего телефона. А ты бы как поступил?

Каспер ободряюще улыбнулся сидящим за ближайшими столиками. Люди снова погрузились в обстановку водевиля. Лайсемеер ушел. Каспер посмотрел за окна. Через гардероб и стеклянную дверь. Они могли быть где угодно в толпе. В какой-нибудь машине.

В помещении что-то произошло, в том числе и в каких-то глубинных слоях, страх на мгновение отступил. Он поднял глаза: это была Стине.

Она шла по залу. Направляясь к нему. Двигалась она неловко, как и всегда среди толпы, — словно школьница на выпускном балу.

И тем не менее люди на минуту перестали есть. Даже те, кто уже протянул было руку к десертной тележке Лайсемеера. За Стине бодрой рысью следовала парочка молодых официантов. Чтобы отодвинуть для нее стул. Сам он готов был поклясться, что ее сопровождал луч прожектора. Пока не понял, что ее освещали его собственный взгляд и взгляды остальных посетителей.