Питер Хёг - Тишина

Кто-то свистнул — три ноты, чистое арпеджио в до-мажоре, это свистели ему. Вот оно, неудобство для нас, заложников собственного обаяния. Его повезли дальше, закатили на платформу, поставили кресло на место в фургоне. За рулем, разумеется, сидел Франц Фибер.

— По отношению к тебе, — сказал Каспер, — я, бездетный, уже начинал чувствовать любовь вроде той, которую отец испытывает к своему сыну. До тех пор, пока, не так давно, не получил информацию, заставляющую меня думать, что я поймал тебя еще на одной лжи. Тот господин, гондолу которого мы с сестрой Глорией одолжили, с небесно-голубыми глазами и лицом цвета говяжьей вырезки, — никакой он не твой водитель. Он почему-то оказался морским офицером, связанным со всем тем, что тут у нас происходит.

Франц Фибер молчал. Каспер придвинул свое кресло ближе к водительскому сиденью. Молодой человек отпрянул.

— Герт Суенсен, — ответил он. — Он из Главного управления территориальных вод. Связан с мирским орденом. Он отвечает за весь транспорт, следующий в блокированный район и из него. Герт помогал полиции искать Каина.

Каспер закрыл глаза. Ужасно быть заточенным — и неважно, как называется твоя камера: манеж или всеми принимаемая версия действительности.

— Мы не позавтракали, — заметил он. — Не осталось ли еще кофе? И капельки арманьяка?

Его сознание выключало само себя, он захотел было настроиться на звук собственного отсутствия — и тут перед его глазами все исчезло.

Он проснулся на больничной кровати в своей келье. Синяя Дама сидела на стуле у его изголовья.

Голова болела так, что по сравнению с этой болью все совокупное похмелье его жизни казалось жалкой ипохондрией.

Какая-то неведомая сила тянула его вниз, влекла куда-то вглубь — за грань бодрствующего сознания. Он услышал чье-то пение. Это был голос Стине.

Все женщины в его жизни любили петь: мать, Стине, Клара-Мария, монахини, Соня, женский хор полиции — одно сплошное удовольствие. Вот только Синей Дамы не хватало. Для полного ансамбля.

Стине рассмеялась, он понял, что это сон, основанный на реальных событиях, и решил остаться в этом сне — его состояние еще не позволяло ему встречаться с действительностью.

Она запела, как бывало тогда — спонтанно, неожиданно. Нежно притянув к себе, она положила его голову к себе на колени. Потом прикоснулась к его щеке. Она гладила его и пела.

Это была классика: Ким Ларсен, [78] Ким Ларсен (р. 1945) — датский рок-певец и композитор. группа «Shu-bi-dua», [79] «Shu-bi-dua» — датская рок-группа, существующая с 1973 г. по сей день. знаменитые оперы. Голос ее был хриплым, протяжным, было бы здорово, если бы Ларсен, Бунесен [80] Микаэль Бунесен (р. 1949) — солист группы «Shu-bi-dua». и Рахманинов могли слышать ее, — они бы убедились, что их прекрасно понимают. Она добралась до «Арии с драгоценностями» из «Фауста»: «Что это, прекрасный сон, иль я не сплю?» Она напевала «Вокализ» Рахманинова. Она звучала как Рене Флеминг. [81] Рене Флеминг (р. 1959) — американская оперная певица. Использовала лишь половину тонального диапазона. Но так же легко, мгновенно приспосабливая мелодию.

Пальцы ее двигались по его коже в такт музыке. Он начинал понимать, что имел в виду Спаситель, говоря о Царстве Божьем здесь и сейчас, — ее прикосновения и голос создавали вокруг него физический рай на земле.

Неожиданно он почувствовал себя ребенком. Услышал свое собственное звучание, оно было на девяносто процентов женским, он чувствовал себя женщиной — абсолютно все принимающей.

Он ощутил облегчение оттого, что хоть ненадолго можно не быть мужчиной. Не нужно ничего добиваться. К чему-то стремиться.

Он почувствовал любовь в кончиках ее пальцев. Вот сейчас — на короткое мгновение — его приняли. Просто так. Без каких-то особых причин. И вообще — безо всяких причин. Просто потому, что он есть.

Возможно, любовь приходит, когда два человека начинают принимать друг друга без оговорок. И пусть тебя зовут Каспер. И пусть ты всю свою жизнь бесстыжим образом врал женщинам — не исключая и той, которая сейчас гладит тебя по щеке, — врал так, что более уже неизвестно, где начинается действительность Всевышней и где кончаются твои собственные выдумки. И хотя ты перешел столько границ, что уже не знаешь, сможешь ли вернуться назад.

Он почувствовал какое-то беспокойство в ногах. Захотелось убежать. От невыносимой мысли, что такое мгновение почти со стопроцентной вероятностью никогда больше не повторится.

Она плавно перешла к «Bona Nox». Голос был одновременно ласковым и сильным.

Он почувствовал, как открывается тишина. Похожая на какую-то огромную руку, готовую подхватить его. Он открыл глаза. Над ним склонилась Синяя Дама. Она протирала ему лоб влажной салфеткой.

— Ты спал двенадцать часов, — сказала она. — Будешь жить. Дальше.

Чувственное восприятие усилилось. Окружающий мир был едва слышен — его почти не существовало. Он знал, что это объясняется присутствием игуменьи. С ним и прежде такое случалось — сначала с матерью, несколько раз с Максимилианом. С отдельными партнерами по манежу. Потом со Стине. С Кларой-Марией. Он дожил до сорока лет и пока не решился все-таки поверить в то, что слух коллективен. Когда два человека становятся ближе, то внешний мир сначала ослабевает, а потом постепенно перестает существовать. Потому что в такие мгновения для каждого из этих двух людей во вселенной существует только другой. Сейчас происходило то же самое.

Послышался шепот — это был его собственный голос.

— Она была нужна им, а может, и мальчик тоже, чтобы предсказать толчки. Дети, похоже, обладают чем-то вроде дара ясновидения. Они скупили дома в Сити, теперь они будут продавать их, в ближайшее время. Они не причинят детям вреда, во всяком случае, до тех пор. Она им нужна, они оба нужны. Чтобы заставить всех поверить, что толчков больше не будет. Надо подключать полицию.

— Это будет нетрудно, — ответила она. — Полицейские могут появиться здесь в любой момент. Вас с сестрой Глорией заметили.

Утреннее солнце, цвета белого золота, стояло низко. Поверхность воды была неподвижна, словно туго натянутая фольга. Неподвижная поверхность удваивала небесное светило. Городские кварталы были скрыты узкой полоской белой дымки. Все внешние звуки поглощались вниманием слушающей женщины.

Они могли бы находиться в любом мифологическом месте. Она хотела что-то ему сказать, без слов, своей тишиной — он не уловил, что именно.

— Тебе надо поесть, — произнесла она вслух.

Сестра Глория принесла ему на подносе еду — суп и хлеб. Он произнес короткую молитву и откусил кусочек хлеба.

— Как хорошо, что можно помолиться перед едой, — сказал он. — Молитва позволяет молящемуся пережить микроскопическую смерть и возрождение. Ты становишься частью божественной бесформенности. Потом ты воссоздаешься и воскресаешь, словно грудной младенец, — со всеми мозговыми клетками и всеми вкусовыми пупырышками, здоровой потенцией и слухом в целости и сохранности. В идеале.