Питер Хёг - Тишина

— Даже если бы перед тобой предстал архангел, — заметила африканка, — ты бы не смог закрыть рот.

Он откусил еще булочки и подумал о матери. Булочка была только что из духовки, корочка была тонкой, блестящей и твердой как стекло. Хрустела она так, что было ясно: выпекали ее в керамической печи при высокой температуре, смазав предварительно смесью йогурта, масла и морской соли. Аромат был глубоким и сложным, словно аромат тела.

— В первый раз, когда я здесь оказался, — сказал он, — год назад, ночью, ты тогда ждала перед дверью Синей Дамы. Почему?

— Меня попросила мать Мария.

— Когда?

— Ранее в тот же день.

Суп был сварен на говяжьем бульоне, его вкус напоминал о вечной жизни и о том, что все живые существа поедают друг друга.

— Ранее в тот же день она не могла знать, что я приду.

— Она знала это давно. Мы видели тебя по телевизору. Я тогда еще нечасто бывала в Дании. Мать Мария любит иногда смотреть телевизор. Особенно цирк. Мы смотрели «Cirque du Soleil». [82] «Цирк солнца» (фр.) — одна из крупнейших в мире цирковых корпораций. Она спросила, как зовут клоуна. Одна из сестер сказала: «Он датчанин». Тогда мать Мария сказала: «Он придет к нам в гости». И все. Ничего более. «Он придет к нам сюда в гости».

Каспер макнул хлеб в суп. Машинально прожевал.

— Мать Мария, — продолжала африканка, — говорила, что некоторые считают великих композиторов святыми, рожденными среди нас. Чтобы помогать всем нам. Тогда становится понятнее. Про Баха.

Она все еще была под впечатлением музыки. Это было трогательно. Но, с другой стороны, следует помогать людям освобождаться от подобных наваждений.

— Это касается и великих поваров, — ответил он. — Похоже, у вас там на кухне как раз такой повар. Так что оставь теперь дедушку одного. Позволь ему спокойно переваривать пищу.

В комнате оказалась Синяя Дама. Он и не услышал, как она вошла.

— Невозможно проработать тридцать пять лет в цирке, — сказал он, — и не встретить убийц. Когда я прислушивался к тому месту в них, которое инициировало убийство, я никогда не слышал самих людей. Я слышал какую-то одержимость. Чем-то другим. Вопрос о вине не так прост. С акустической точки зрения.

Она ничего не ответила.

Он почувствовал, что начинает злиться.

— Я нашел его, — сказал он. — Того, кто убил ребенка. Я мог бы изъять его из обращения. Раз и навсегда.

— Никто не сомневается, что мог бы, — ответила она.

Его злость прошла. Осталась печаль. Безысходность.

— Каин, — сказал он, — занимался последствиями катастроф. И вот землетрясение.

— Для тех, кто молится, — ответила она, — количество бросающихся в глаза совпадений увеличивается.

У него ушло много времени на то, чтобы повернуть голову. Когда этот подвиг наконец-то был совершен, кресло ее оказалось пустым. Она исчезла. А может, ее и вовсе здесь не было?

Африканка катила его по белым коридорам.

— Я заключил с ней договор, — сказал он. — О том, что рискну своей карьерой. Постараюсь найти тех, кто охотится за Кларой-Марией. Помогу вам. Если она знала, что я приду, зачем тогда условия?

Он говорил это, пока они спускались вниз на лифте. Они успели выйти из лифта, когда она наконец ответила.

— Мать Мария, — объяснила она, — частенько повторяла, что людям вредно, когда они слишком легко постигают религиозное таинство. Тогда они его не ценят. Особенно банкиры.

— Банкиры?

— Мы смотрели тебя по телевизору и очень смеялись. И мать Мария тоже. Потом она сказала: «К тому времени мы узнаем, кто он на самом деле. Паяц или банкир с особыми талантами».

Он стал молиться: «Дорогая Всевышняя, дай мне долгую жизнь, чтобы я успел изготовить куклу вуду и исколоть Синюю Даму иголками». И тут он вдруг понял, о чем молится. Он отдался боли, которую принесла с собой злость, часть этой злобы на самом деле относилась к нему самому.

Кресло остановилось.

Его затылка коснулась ладонь. Через прикосновение он почувствовал тепло, и его наполнило чувство благодарности. Он понимал, что это единственно возможная для африканки форма извинения, на другое она никогда не будет способна. Но и этого ему вполне хватило.

Они остановились перед дверью, дверь открылась, она выкатила его в сад.

Синяя Дама сидела на каменной скамье, под мышкой у нее был его футляр со скрипкой. Она не спеша поднялась навстречу и взялась за спинку инвалидного кресла. Африканка исчезла. Игуменья медленно покатила его по тропинке вдоль озера.

Свет и звуки весны ударили ему в кровь, словно буйное вино, словно первый бокал выдержанного шампанского «Krug» урожая лучших лет: в знаменитые сорта шампанского — в тот миг, когда оно оказывается во рту, — жизнь вдыхает сам Создатель, а потом эта жизнь превращается в постоянно возвращающееся воспоминание — фрагментарное, непроизвольное и внезапное, — словно от воздействия галлюциногенов.

Шурша тем, что очень скоро станет буковой листвой, теплый ветерок играл «Весну священную», и тем не менее Каспер слышал, что где-то в весенней музыке сотворения мира притаилась зима. Во вкусе шампанского скрывалась ангостура.

— За тобой пришли двое из Отдела полиции по делам иностранцев, — сказала Синяя Дама.

Она положила скрипку ему на колени.

— В великих духовных традициях, — продолжала она, — учитель не имеет права побуждать ученика задавать вопросы. Даже в самых напряженных ситуациях. Даже если понятно, что другой возможности задать вопрос может и не представиться.

Голос ее был серьезным. Но ему показалось, что на самом деле она его слегка поддразнивает. Он почувствовал прямо-таки физическую неприязнь. Никакого сочувствия с ее стороны!

— Совершенно ясно почему, — продолжала она. — Учитель не может создать открытость в ученике. Ни один человек не может заставить другого открыться. Мы можем только ждать. И попытаться проникнуть внутрь, если эта открытость возникнет. Правда, похоже на твою профессию?

Она остановилась. Нет, все-таки он услышал ее сочувствие. Оно не имело границ. Оно охватывало Багсверд со всеми прилегающими районами. Она действительно его поддразнивала — теперь он в этом не сомневался. И еще в ее сочувствии звучала нота банальной грубости.

Она говорила, обращаясь прямо к его мыслям.

— Некоторые мировые религии зашли слишком далеко. Стремясь отделить зло от добра. Христианство — не исключение. Это не значит, что не нужно проводить границу. Но если деление это будет слишком жестким, оно перестанет быть гуманным. Мне всегда очень нравился Лейбниц. В «Теодицеи» он говорит, что Бог — все равно что какая-нибудь кухарка. Вот она испекла хлеб, постаравшись как могла. В результате — все имеет значение. В том числе и подгоревшая корочка. В каком-то смысле зло также происходит от Бога. Иначе невозможно было бы жить на этом свете. Нам, людям. Со всеми нашими недостатками. Я всегда чувствовала, что Лейбниц — великий старец. Мы просто еще не успели его канонизировать. Живи он сейчас, он вполне подошел бы мне как мужчина.