Александр Сегень - Эолова Арфа

— Хорошо он устроился, наш Фульк, жил себе во Франции, в Швейцарии. куда ни плюнь, всюду его адреса. Нам бы с тобой так пожить, да не по недельке.

— Смотря кому завидовать, иные за всю жизнь в этих краях не побывают, как мы с тобой. Бедняга Конкистадор, злится, что меня сюда отправили с тобой, а не с ним.

— Ага, чтобы нашей чешской писательнице еще лишний повод...

— Эх, надо мне для приличия и здесь в библиотеке побывать хотя бы.

Но Эол уже накручивал сам нить на нить будущей основы сценария, который затем виртуозно отработает Ньегес. Главное им подарил Мианцола: Лысухе не хотелось ехать в страшную и опасную Россию из спокойной и прекрасной Швейцарии, он мог еще сто лет копаться в библиотеках, писать статьи, книги, мемуары, руководства к действию, жить с надежной Надюшей и откусывать шоколадные куски счастья с неугомонной Инессой, справа жёнка, слева француженка, а тут — на тебе, скинули царя Николашку, извольте пожаловать, возглавлять, руководить, вести за собой.

Конечно, все не так просто, ведь он и впрямь стремился к власти, к революции, к победе, к своим изображениям по всей России, но уже хотел оттянуть это сомнительное счастье, которое и впрямь погубит его, за семь лет свалит в моги... простите, в мавзолей. Но именно этого ключевого момента жизни Ленина еще никто не касался, даже не думал прикоснуться, как к ядерной кнопке.

Главное, пройти по тончайшему льду, оставить загадкой, что именно и на каком языке шептала ему француженка, когда у них было это самое, и было ли у них это самое вообще. Получится виртуозно: не доказать ни того ни другого. Все на взглядах, без единого поцелуя и уж тем более без пододеяла. Чтобы на разрыв сердца, с того самого мгновения, как они увидели друг друга на кладбище Пер-Лашез, где двое умерших любящих уходили под землю, а над разверстой могилой бросила ростки новая любовь.

Он говорит, она слушает и пламенеет от восторга, смотрит во все глаза, полные разгорающейся любви. Потом она говорит, и он точно так же смотрит на нее, шалея от счастья, что наконец-то встретил женщину, которую по-настоящему полюбил.

Итак, встреча на кладбище, на француженке пронзающее взор ярко-красное перо на серой шляпке. И вся одежда серая, только это перо привлекает взгляд. Здесь никакой «шостки», только «кодак»! Что? Бондарчук «Войну и мир» на «шостке» крутил? Извините, то Кутузов, а тут Ильич! Итак: вы тот самый Ленин, которого я уже так давно люблю... Плохо? Хрен с ним, Сашка Ньегес гениально придумает первую фразу.

— Ветерок, ты что, правда думаешь, что это разрешат?

— Я докажу, что только это вновь возродит внимание людей к Фульку, а то он все больше в анекдоты эмигрирует.

— Да ведь кругом долдоны, не поймут!

— А не поймут — обижусь и не буду снимать!

— Может, оно и лучше, если так.

И постепенно Арфа тоже увлеклась любовной линией будущего фильма под условным названием «Фульк». Они бродили по великолепию Берна и представляли себе разные сцены, разговоры, пламенные объяснения и сдержанные шаги назад: нет-нет, вы женатый человек, Владимир... да вы же сами провозглашаете брак пережитком прошлого, Инесса! Это стало их бернской игрой, покуда не пригласил к себе чипок. Именно так он себя позиционировал:

— Это вы у нас деятели искусства, знаменитые люди, а я простой чипок.

— Как, простите?

— Чипок. Так на дипломатическом жаргоне называются чрезвычайные и полномочные.

Советское посольство располагалось в красивейшем особняке так называемого бернского барокко, по живописному парку можно было, прогуливаясь, спуститься к реке Ааре, и именно во время такой прогулки обычно веселый и жизнерадостный чипок с откровенной злостью выпалил:

— Простипома!

— Даже так? — вскинул брови Незримов.

— Уж извините за грубость, — снова стал дипломатичным любезнейший Геннадий Алексеевич. — Накануне революции он жил в Цюрихе, а она в Кларане, на берегу Женевского озера, неподалеку от Монтрё, где всегда селились богачи. И целый год не хотела с ним встречаться. Он тосковал по ней. Понимал, бедный, что у нее там очередное ха-ха, да, быть может, не одно, а одно за другим. Так что уж какая тут любовь, голубчик, увольте. Да, судя по всему, и наш Ильич не особо страдал, не мчался к ней из своего уютного Цюриха. Вы морду-то ее видели?

— Всего несколько фотографий. Не сказать чтобы уродина. Не слишком красива, но вполне привлекательна.

— Наверное, девяностых годов, когда она бедных братьев Арманд охмуряла. Тогда она еще симпатичная крыска была. Пойдемте, я вам покажу ее фотографии десятых годов, где ей уже под сорок. Когда она как раз с Ильичем шуры-муры крутила.

Фото, показанные Геннадием Алексеевичем, мгновенно отрезвили пылкую и ветреную голову Эола. На изображениях анфас и в профиль, сделанных в российской кутузке в 1913 году, когда ее арестовали за подпольную работу, Незримов увидел безобразную дамочку стервоидного типа, с ненавистью сверлящую объектив злобным взглядом, особенно отвратительную в профиль, похожую на курицу.

— Это она? — недоверчиво спросила Арфа.

— Она, а кто же! — усмехнулся чипок. — Правда, на курицу похожа? Француженки чаще всего куры, а французы — истинные петухи. Не зря у них символ галльский петушок.

— Да как же такая покоряла сердца? — не могла справиться с удивлением Арфа.

— Готт вайсс, — ответил Геннадий Алексеевич. — Четыре ребенка от старшего брата Арманда, потом еще один, от младшего. Воображала себя Клеопатрой... А вот полюбуйтесь ее фоточкой последнего года жизни, тут ей сорок пять. На лице явные признаки псориаза, кожного заболевания весьма неприятного вида.

Взглянув на фотографию, Эол невольно представил себя Фульком, которому нужно ложиться в постель с этой женщиной, и в то мгновение его впервые охватила неведомая доселе душная тошнота.

В тот вечер они все основательно напились, потчуемые радушным чипком, и даже остались ночевать в одной из комнат посольства, но в ту ночь ничего не было, потому что Эолу все время мерещилась псориазная француженка, и тошнота подкатывала к горлу.

Потом чипок устроил им незабываемое катание на плоту по стремительной Ааре, в пластиковых шлемах и пенопластовых латах, лихо обходя опасные повороты и скалы, до самого Базеля, где Ааре впадает в главную реку Германии.

— Батюшка Рейн! — воскликнул Геннадий Алексеевич. — Исполать тебе!

И запел про «из-за острова на стрежень». Из Базеля возвращались поздно на машине, счастливые, полные ярчайших впечатлений, забывшие о главной цели своей поездки в Швейцарию, и Незримова ни разу не посещала тошнота.

Лишь когда через неделю перебрались в Цюрих, где чипок поселил их в уютной квартирке на Лойенгассе, окна которой выходили на игрушечный дворик с фонтанчиком под кленами, а на стене красовалась надпись «Eros», вернулись к теме. От их дома в двух шагах, на Шпигельгассе, жил Фульк, и они чувствовали его дыхание, его сердцебиение, неутомимую работу мозга.