Александр Сегень - Эолова Арфа

Вдруг он снова ощутил приступ странной тошноты, как когда увидел фотографии куриного профиля француженки.

— Что такое?

— Не знаю, милая, тошнота какая-то... Не волнуйся. Сейчас пройдет.

Потом, когда, отказавшись от прогулки по любимому ленинскому парку Монсури, шли в сторону Люксембургского сада, Незримов вызверился:

— Вынужден был жить в Париже! Ети его мать, бедняжечка! Томился в эмиграции. Обязан был спать в огромной кровати, в просторной комнате на чужбине.

— Да ладно тебе, милый, зато благодаря ему мы целый месяц в Швейцарии и столько же тут проведем.

— Тошно, понимаешь? Я снимал кино о героях, о тех, кто погибал на фронтах, кто спасал людей в ледяных палаточных операционных, кто подставлял свою грудь под снаряды на Бородинском поле, кто прошел через ад блокадного города, носящего его имя. А тут вместо героя мне подсовывают политического авантюриста, который вообще мог бы остаться в семнадцатом году в Цюрихе и худо-бедно доживать свой век на альпийском воздухе!

— Откажись. Ну что тебе сделают? Не расстреляют же.

— Коготок увяз.

— Или делай кино по-честному.

— Не дадут.

— И уйдешь красиво. Сам же к такому варианту склонялся. Как бы ты ни поступил, я с тобой, знай это!

В следующий раз затошнило, когда они бродили по кладбищу Пер-Лашез. Сопроводить их по городу многих великих мертвых взялся наш культурный атташе посольства, смазливый малый, то и дело поглядывавший на Арфу, и Эол не мог понять, то ли она ему нравится, то ли он думает: что этот режиссер в ней нашел? В любом случае у Незримова кулаки спрашивали: ну когда же? Войдя через главный вход, они стали знакомиться с надгробиями. Россини. Мюссе. А это барон Осман, создатель нового облика Парижа во второй половине девятнадцатого века, имел немецкие корни, и, что примечательно, немецкая фамилия Хауссманн, которая по-французски читается как Осман, переводится как «человек домов», и он всю жизнь занимался домами — бывает же такое, удивительно! Это? Просто памятник всем мертвым, обобщенно. Скульптор Альбер Бартоломе. Впечатляет. Жутковато становится, когда подумаешь, что ты следующим шагнешь туда, в черный зев. Направо, пожалуйста. Этот в шапочке — Жерико. На постаменте барельефно его знаменитый «Плот Медузы». Беллини. Всё в цветах? Шопен. Он всегда в цветах. Любят. Весь похоронен здесь, а сердце — в Польше. Передвигаемся влево. Да, действительно настоящий город, с названиями улиц и авеню. Комедиограф и баснописец рядышком лежат — Мольер и Лафонтен. И улица, заметьте, их имени. По ней дойдем до наполеоновских маршалов. Вон они. Массена. Даву. Ней. Сюше. Там? Нет, это не храм, а крематорий. И выходим к стене коммунаров. Вот ваша могила. То есть не ваша, а Поля Лафарга и Лауры Маркс.

Эол ожидал, что его затошнит здесь, но нет, все прошло спокойно.

— Стало быть, здесь они встретились впервые...

— Одна из версий.

— Но самая романтичная.

Незримов стал ходить вокруг, примеряясь, как станет снимать. Разумеется, не здесь, такую могилу можно спокойно организовать и на «Мосфильме». Красное перо на серой шляпке. Она подходит, знакомится, рдеет от удовольствия видеть того, кого взахлеб читала из рук деверя, ставшего ее любовником. Вот сейчас затошнит. Нет, миновало. Двинулись вдоль стены коммунаров. Вот здесь их расстреляли без суда и следствия как не сдающихся. Сто сорок семь человек. Впечатляющий барельеф, тоже работы Бартоломе, родина-мать пытается заслонить собою от пуль этих не сдающихся, а их лица уже растворяются в стене, в небытии. Гениально, не правда ли? Рядом много деятелей коммунистического движения: Барбюс, Кашен, Вайян-Кутюрье, а вон там сравнительно новенькое захоронение — Морис Торез.

— О! Я как раз в институте его имени учусь, — оживилась Арфа. — Хочу посмотреть.

Ничего особенного, обычное черное надгробие. Могила Эдит Пиаф тоже ничем не выделяется, а можно было бы постараться. Здесь у нас еврейский участок. Амедео Модильяни. Записочки ему пишут, как видите.

— Могильяни... — тихо промолвила Арфа.

А вон там Гертруда Стайн со своей Алисой Токлас, как жили вместе лесбиянками, так и легли в одной могилке. Вон там Рокфеллер. Да, на Пер-Лашез много настоящих дворцов и замков для мертвых. Или даже готические соборы, как у Пьера Абеляра. Идемте к Оскару Уайльду, такого вы ни на одном кладбище не увидите.

Вот здесь его и начало мутить, когда увидел белое надгробие, сплошь покрытое поцелуями губной помады, и какой-то летящий белокаменный урод, тоже весь в алых отметинах губ. Новые дурехи всё подходили и подходили, намазывали губы и прикладывались. Считается, повезет в любви. Но, учитывая, что Уайльд был гомосексуалистом, спрашивается... Надеюсь, мадам Незримова не желает тоже?

— Еще чего! Пакость какая! — возмутилась Арфа.

И атташе продолжил экскурсию. Ну, тогда идем дальше, сейчас покажу еще нечто более пикантное. Вон там лежит Виктор Нуар, журналист, настоящее имя Иван Салмон, бесстрашный еврей, осмелившийся дать по морде самому племяннику императора Наполеона Третьего, и тот попросту застрелил его. Вот, полюбуйтесь.

И Незримова еще больше затошнило, когда он увидел надгробие этого журналиста. его статуя лежала прямо поверх могилы — только что сраженный смертью мужчина упал навзничь, откинув цилиндр, полуоткрыв рот, но самое ужасное — холмик под ширинкой, истертый до медного блеска, и какая-то дура приблизилась и тоже потерла его. Да, да, люди не перестают идти сюда, чтобы потереть, так сказать, это самое. Считается, что женщинам так можно избавиться от бесплодия, фригидности, мужчинам — от импотенции, и тем и другим — от несчастной любви.

— Какая пошлость! — поморщился Незримов, почему-то мгновенно вспомнив скабрезные откровения на Большом Каретном, кто, как и что кричал или стонал. — Пойдем, пожалуй, прочь отсюда. Я вообще не большой охотник до кладбищ.

— Мне тоже уже надоело, — поддержала жена мужа.

Атташе выглядел явно разочарованным и так глянул на Арфу, что Эол готов был и его пристрелить, как этого Нуара. А как же Сара Бернар, Айседора Дункан, Марсель Пруст, Гийом Аполлинер, Эжен Делакруа, Оноре де Бальзак, Жерар де Нерваль, Гюстав Доре, Жорж Бизе, Нестор Махно, Доминик Энгр? Все они ждут нас!

— Да не ждут они никого, полно вам. Спасибо, что так здорово провели экскурсию. Нам снова к главному входу?

Оказалось, можно выйти и поближе, через не главный вход, но атташе все же не упустил возможности провести их мимо Сары и Айседоры, могилы которых оказались малопримечательными, но он с таким восторгом о них говорил, будто некогда имел возможность видеть спектакли Бернар и представления Дункан.

Попрощавшись с заботливым атташе, шли пешком по рю де ла Рокетт до самой Бастилии, дышали воздухом прохладного летнего дня, и тошнота медленно проходила.