Александр Сегень - Эолова Арфа

— Вот и проваливай! Беги на Лубяночку! — гавкнул Аксенов, и на другой день утром Эол Федорович разглядывал фингал под глазом и разбитую губу:

— Хорошо дерется, сволочь. Но я ему врезал. Ты видела? Думаю, он сейчас точно так же на себя в зеркало любуется.

— А я говорила, не надо больше ходить на этот Дурной Каретный, там какая-то стала атмосфера нездоровая. Мне лично слово «диссидент» не нравится.

— Там нет диссидентов.

— Там они время от времени попадаются. Твой вчерашний соперник по дуэли — типичный диссидент.

— Это ясно. Как ясно и то, что завтра на премьеру «Мертвого сезона» не идем. У нас у самих мертвый сезон наступает. И до моего дня рождения вся эта косметика тоже не пройдет.

Бог с ним, с днем рождения, а вот как идти на очередное вручение? В тот же день, когда он с любовью разглядывал себя в зеркале, пришла еще одна радостная новость — премия братьев Васильевых.

— Ёлкин-Палкин! Очередной зигзаг удачи! — воскликнул Незримов, памятуя о приглашении его и Арфы на премьеру новой комедии Рязанова с таким названием. Радость, охватившая его после приятного телефонного звонка, мгновенно сменилась тревогой: уж слишком звонко посыпались на него эти зигзаги, не к добру, за все ведь придется отчитываться, и очередной приступ тошноты подкатил к горлу. Что за хрень? И впрямь должно бы Арфу тошнить, а она все никак, и время от времени тошнит его, а не ее.

В газетах:

«Государственная премия РСФСР имени братьев Васильевых за 1968 год присуждается:

1. Незримов Эол Федорович, режиссер; Ньегес Александр Хорхевич, автор сценария; Касаткин Виктор Станиславович, оператор; Жжёнов Георгий Степанович, исполнитель роли хирурга Григория Шилова, — за художественный фильм “Голод” (1968) производства киностудии “Мосфильм”...»

Вторую получал режиссер Левицкий за научно-популярные историко-революционные фильмы, в том числе и о Ленине, третью — Гунар Цилинский за роль разведчика Николая Кузнецова в фильме Виктора Георгиева «Сильные духом», где, кстати, тоже Вика Федорова в главной роли снималась, которая у него в «Голоде» певица Роза. Вот незадача — два фильма получили премию, а ей ни от одного не перепало!

Удивительно, премию братьев Васильевых, создателей легендарного и обросшего анекдотами «Чапаева», учредили лишь в позапрошлом году, по три штуки в год. Первыми получили Ромм и его команда за «Девять дней одного года», Столпер и Симонов за «Живые и мертвые» и Тяпкин и Фрадкин за научпоп о Ленине. В прошлом году — Вася Шукшин со товарищи за «Ваш сын и брат», Ефим Учитель за документалку и еще пятеро гавриков за научпоп «В глубины живого». А в этом году — он, Незримов, со своими Ньегесом, Касаткиным и Жжёновым! В это просто не верилось.

— Здрасьте, не верится ему! А я тебе говорила, что, как только ты на мне женишься, на тебя посыплется из Корнукопии.

— Откуда?

— Темнота! Рог изобилия. По-латыни «Корнукопия».

— Слушай ты, Корнукопия, иди-ка сюда. Иди-ка, иди-ка. Сыпани-ка мне детишку из своего изобилия!

Она по-прежнему возбуждала его своим голосом — и когда сообщала что-то умным тоном, и когда баловалась, и когда таинственно стонала под его ласками, делая бога ветра неистовым, бешеным, звериным.

И он никогда в жизни не посмел бы поведать об этом кому бы то ни было, даже Господу Богу, в которого убежденно не верил. И гордился тем, что Его нет, так, будто в том была его собственная заслуга.

— Но что же мы будем делать с твоими украшениями? Ведь вручение через пять дней!

Волшебник Фельдман совершил чудо: так загримировал потомка богов, что и сам Посейдон не разглядел бы. И лишь во время банкета в Доме кино на Васильевской улице, когда все больше разглядывали два золотых профиля на лацкане незримовского пиджака, чем лицо лауреата, грим пообносился, и Шукшин обратил внимание:

— Это кто тебя? Меньшевики или эсеры?

— Нашлись контрики, — ответил свежеиспеченный лауреат. — Но не безответно. Им никакой грим не поможет.

— Это ты молодец. И женулька у тебя все хорошеет. Когда?

— Всему свое время.

— Не затягивайте. Хотя она у тебя еще молоденькая, успеет. Институт-то окончила, Марфа Посадница?

— На четвертом пока.

— Слушал недавно по радио, как ты стихи Тютчева читала... Вот говорят: объеденье, загляденье, а когда заслушаешься, нет такого слова. А зря.

— Заслушенье, что ли?

— Слухо... слушо... Эх, черт, так сразу и не придумаешь!

Как весело, как удачно и с какими изюминками заканчивался тот год. «Голод» во всесоюзном прокате занял почетное третье место: после четырехсерийного фильма «Щит и меч» с безумным количеством зрителей, за 200 миллионов, после кеосаяновских «Новых приключений неуловимых» с 66 миллионами любителей боевиков, 55 миллионов почтили память блокадников, придя на незримовский шедевр.

Жаль только, отец не дождался сыновних успехов — ни заслуженного деятеля, ни трудовика, ни братьев, ни третьего места в прокате! Так и не узнает теперь!

— Да все он знает, — возразила Арфа, когда в такси возвращались пьяненькие.

— Как это он знает?

— Мертвые не умирают. Они где-то. И все видят.

— Не матери... риалисти... ческий подход.

— Вот и не матери! Тебе бы все материализм. Материалист несчастный. Марксист-ленинист, одно слово.

На другой день решили от всех сбежать в Прибалтику. День рождения Эола отмечали в Таллине, Новый год в Риге — красота! Сладкая жизнь продолжалась. Каждый день жалели о вчерашнем дне, навсегда ушедшем в прошлое.

Когда вернулись с балтийских берегов, на Эола наконец насели — должок платежом красен. Саня уже в ноябре по намёткам Незримова сварил великолепный сценарный борщ, не густой и не жидкий, с чесночком и перчиком, разными изысканными приправами, и, посидев над ним еще пару вечерочков, подали сие блюдо на стол эсерке, как потомок богов называл СРК — сценарную редакционную коллегию. И напились вусмерть, с каждой рюмкой выдумывая новые и новые предполагаемые зуботычины, которые им светило получить после того, как эсерка прочтет. Когда опустошили вторую бутылку коньяка, внезапно, словно луч озарил обоих, и Ньегес пробормотал:

— А вдруг чудо? Вдруг эсерке понравится? Ведь такое бывает — предвидишь одно, а получается совсем противоположное.

— Нет, Сашуня, — похлопал режиссер сценариста по плечу, неосторожно поцарапав тому пьяным пальцем щеку. — Наш с тобой Ильич — полнейший непрохонжонков!

— Это ты смешное слово придумал! — заржал испанец. — Ёл, я тебя обожаю. Из всех режаков ты самый остроумный парень.

Арфа только тихонько похихикивала, глядя на двух пьяных, которых она очень любила, — мужа как своего обожаемого мужчину, а Сашку как его лучшего друга. Зря он не его тогда выбрал свидетелем на свадьбе. Где там этот Шукшин, ищи-свищи, а Конкистадор — вот он, всегда рядом. Недавно он где-то тайно начитался Гумилёва и стал Конквистадором.