Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ты что, ему даже про птиц рассказала?

— Про птиц нет, а про то, что он из Швейцарии не хотел уезжать весной семнадцатого... И про другие твои находки.

— Да, да. Я все равно это бросил.

— А ему пригодится. И я не разрешу тебе заниматься этой отравой, иначе ты опять заболеешь.

— А он?

— Да мне начхать на него.

— Хороша же ты штучка. Он тебе для меня иссыккулину добыл. Черная неблагодарность.

— Черная. Ты такой холодный. Тебе плохо? Ёлкин!

— Лучше скажи что-нибудь ласковое.

— Ветерок мой. Любовь моя. Ненаглядный мой. Несравненный мой. Незримый мой. Ненасытный мой... О, уже не холодно. Уже тепло. А теперь уже горячо...

На следующий день в стакан воды капнула первая капля, и они отправились во Внуково. Времянку, оскверненную чешской писательницей, волевым решением обрекли на снос. Кстати, он только теперь вспомнил про конверт, подаренный Адамантовым, но, в отличие от корочек новоиспеченного капитана, там ничего нового не оказалось, все тот же душный смрад несчастной брошенки, никак не желающей смириться с потерей мужа, которого не она бросила, а которую он отринул. Нудно и не интересно. Зато убухивание всех имеющихся средств в строительство дачи увлекло, как водоворот, как смерч, стройка превратилась в символ возрождения после всей ленинианы, после рака и после ссоры, в символ новой жизни, свежего ветра перемен.

Премьера гайдаевской «Бриллиантовой руки» вновь зажгла в нем мечты снять кинокомедию, не виноватая я, он сам пришел, шампанское по утрам пьют аристократы или дегенераты, мне надо принять ванну, выпить чашечку кофэ, чтоб ты жил на одну зарплату, бить буду сильно, но аккуратно, брюки превращаются в элегантные шорты, если человек идиот, то это надолго, цигель-цигель, ай-лю-лю, руссо туристо облико морале, оу йес бичел!.. Конквистадор даже принялся писать сценарий про двух жуликов, которые... эх, это уже было у Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях», почти тот же сюжет. Да ты определись, Ёл, чего сам-то хочешь — «Портрет», «Ариэль» или гайдаевщину. А давай «Двенадцать стульев»? Ужасно хочется какую-нибудь смешную экранизашку!

Его распирало от замыслов, от жажды жизни, от воскресения, которое он переживал бурно и страстно. Дача росла как на удобрениях, Арфа, играя всеми струнами, сама все тут планировала, изобретала, вкладывала творческую мысль. Класс! Им не нужна будет квартира, они станут здесь жить, жаль, конечно, вида на Шуховскую башню, но здесь зато такой воздух, такие соседи, я, правда, Любовь Орлову терпеть не могу, да и я тоже, но в гости к ней с Александровым сходить можно, они звали однажды, это они тебя и чешку звали? ни за что не пойду.

Малость допекали Платошины дружки, приходили, канючили: когда Платон приедет? Позвоните ему да сами спросите. Он говорит, что вы его не пускаете. Дурак он, ваш Платон, я, наоборот, говорил, чтобы приезжал. Не верите — ну и катитесь отсюда!

Двенадцатого июня на стройплощадке устроили грандиозные шашлыки, гостей человек тридцать, своеобразно и весело. Эол подарил Арфе красивейшее платье, темно-синее, с элегантными лилиями по низу. И не скажешь, что простой ситец, положенный в первую годовщину свадьбы.

Каждый день приносил радость жизни. И вдруг — вызов на Старую площадь. Йо-ка-лэ-мэ-нэ! Ой, как же не хочется обратно влезать в лениниану! Ермаш принял его одного в своем кабинете, сурово смотрел глаза в глаза:

— Ну, когда новый вариант сценария?

— Филипп Тимофеевич...

— Только не юли мне.

— Да я и не юлю, — мгновенно приосанился Эол, приготовился сниматься в эпизоде расстрела: «Стреляй, сволочь, всех не перестреляешь!» — И не собирался юлить. Просто я по-прежнему придерживаюсь того мнения, что нам, настоящим ленинцам, не нужен ходульный образ нашего вождя. Нам нужен человек, во всех его проявлениях. И на фоне слабостей главного героя сильнее выглядят его главные достоинства. Выпячиваются, так сказать. Вспомните, как Маяковский высмеивал образ Ленина, созданный Эйзенштейном в фильме «Октябрь». Что он похож не на Ленина, а на все самые глупые памятники Ленину. Нам такой разве нужен?

— Нет, такой не нужен, — сурово ответил Ермаш. — Но и такой, как у вас с Ньегесом, нас тоже не устраивает. Вы, товарищи кинематографисты, обязаны найти золотую середину. На вас возложили великую ответственность.

«Сейчас о командировках и о деньгах заговорит», — затошнило Незримова, как давно уж не тошнило.

— На вас, милейшие мои, были, между прочим, деньги потрачены, и деньги не малые, — продолжил кондовый партийный начальник, при этом подвинул к себе листок бумаги и стал писать на нем что-то красным карандашом — должно быть, все суммы, которые были затрачены, сволочь. — Вы как собираетесь за это отчитываться? И, между прочим, до юбилея вождя остается меньше года. Когда собираетесь кино снимать? А? Я тебя спрашиваю, товарищ Незримов.

— Филипп Тимофеевич, тот же Эйзенштейн...

Тут Ермаш показал ему написанное на листке красным карандашом: «Не хочешь, не снимай. Не бзди, как-нибудь спустим на тормозах», — и Эол запнулся, чуть не икнув от неожиданности. Ермаш тотчас скомкал бумагу и сунул ее себе в карман.

— Так что там Эйзенштейн?

— Когда... «Октябрь» снимал. Он тоже не успел. К десятилетию революции. В ноябре двадцать седьмого. В Большом театре только предварительный монтаж. Показывали.

— Что ж, это аргумент. В конце концов, тема и после юбилейного года не утратит актуальности. Не станем спешить, товарищи кинематографисты. Лучше сделать не спеша, но качественно. Ну а если успеете яичко к Христову дню, будет вам честь и хвала.

И со Старой площади вылетел не режиссер Незримов, а Ариэль, обретший способность летать. Срочно на Шаболовку вызвали Ньегеса, накупили шампанского, коньяка, закусок дорогущих, хоть до этого состоялось судьбоносное решение все деньги тратить только на Внуково, и устроили похороны проекта «В Россию!». Поминали добрым словом и Владимира Ильича, и Надежду Константиновну, и Инессу Федоровну, и всю остальную революционную шатию-братию. Свобода, кривичи-радимичи! Да здравствует ермаш-барабаш, самый гуманный ермаш-барабаш в мире!

— Хотя я не понимаю, чего это он так смилостивился, — хмурилась Арфа.

— Да он вообще, мне кажется, мировой мужик, только по должности напускает на себя строгости, — ответил Эол. — И вообще, охота ему еще двоих диссидентов себе на голову посадить? Поди, Андрюши Тарковского хватает. Да Саши Аскольдова.

— А чё, логично, — согласился Конквистадор. — И еще не известно, чего наснимаем, клади потом на полку. Так что выпьем за это мудрое «не бзди»!

Тридцать три — ровно столько, как в названии фильма Данелии, вошло в список шестого Московского кинофестиваля, а среди них и «Голод». Про незримую записку Ермаша никто и знать не знает, зато всем ведомо, что они вот-вот начнут снимать фильм к великому юбилею и шансы получить один из призов достаточно высоки. Конечно, не главный приз, на который, скорее всего, уже нацелили Ивана Грозного, хоть и посмертно, с его «Карамазовыми». Почтят покойничка, это уж как пить дать. Зато остальной репертуар явно ниже среднего, есть кого оставить за бортом. Никаких тебе Феллини, Антониони, Сабо, Вайды, Бондарчука, и Герасимов не в качестве соискателя, а во главе жюри. Лишь бы Стасик Ростоцкий со своим «Понедельником» не обскакал.