Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ого! Какое у вас самомнение!

— Есть малость. А Внуковское шоссе будет Александро-Орловским.

— Ну, тогда ладно, — засмеялась легенда советского кино. Сколько же ей лет? Она второго года — стало быть, шестьдесят семь. Но в полутьме выглядит как новенькая, лишь слегка замутненная некоей усталостью лет. Жаль, что потом как-то все быстро понеслось в вихре опьянения, хотелось успеть осмыслить все разговоры, которые перемежались танцами под пластинки, Орлова показывала, как легко садится на шпагат в своем длинном шелковом то ли платье, то ли халате. Это крепдешин? Это, милочка, креп-жоржет, разве не видите, как светится? А ваше платье, если не ошибаюсь, ситцевое? Да, муж подарил на ситцевую свадьбу. А теперь все на звезды! И стояли долго на огромном балконе, который хозяева называли висячей террасой, точь-в-точь как у Чарли Чаплина на его вилле в Голливуде. И здесь, под взглядами несметной толпы звезд на небе, звезды кино снова танцевали, и ему выпало счастье танцевать с самой Любовью Орловой. поди ж ты, она легкая в движении, не тяжелее его Арфы, какая вроде бы обворожительная, но насквозь фальшивая улыбка. Вдруг вопрос:

— А адмиралу Незримову вы кем приходитесь?

— Никем, простите, даже не знаю такого.

— Понятно. Он бывал у нас в доме, когда мне было лет десять. Контр-адмирал Незримов Сергей Николаевич. Высокий, красивый. Пьяная матросня забила его до смерти в семнадцатом, прямо на палубе корабля.

И потом он уже вновь у камина отчетливо помнил себя, палящего по ним из пулемета, как по мирной июльской демонстрации в фильме Александрова и Эйзенштейна «Октябрь»: пьяная матросня! да кто как не вы воспевали ее, озверевшую от своей ледяной жизни, с каким наслаждением показывали, как этих офицериков матросня сбрасывала с борта броненосца «Потемкин», а ведь на самом деле их не просто сбросили тогда, а искололи штыками, изрешетили пулями, и не матроса Вакуленчука провожала слезами вся Одесса, а этих зверски убитых моряков, я читал подлинные сведения о восстании на вашем пресловутом броненосце, и если фильмы Дзиги Вертова были киноправдой, то фильмы Эйзенштейна и Александрова — сплошная киноложь! Вакуленчук первым выстрелил, после чего его застрелили и началась вакханалия, восставшие принялись убивать офицеров, причем не всех, некоторые перешли на их сторону, а у вас всех за борт выкинули, но главное — это лестница, на которую молятся все кому не лень, ведь она была изначально занята казаками, никакого расстрела на ней не было и в помине, побили бунтующих в порту, да и то в основном там уголовный элемент, а лестница — сплошное вранье от первого до последнего кадра; да ладно вам, искусство! какое там искусство? искусство не может расти на фальши и лжи, а тут злые солдаты стреляют по беззащитным, а те бегут вниз по лестнице, хотя должны бы поспрыгивать с нее налево-направо, там это запросто можно сделать, но нет, они бегут вниз, чтобы по ним стреляли в спину, потому что так дядя режиссер захотел, и когда мальчика подстрелили, его мамаша вместо того, чтобы броситься к нему, стоит полчаса и орет как полоумная, схватившись за волосенки, потом несет его: моему мальчику плохо! не уносит в безопасное место, а тащит навстречу солдатам, чтобы те дострелили и мальчика, и саму эту дуру; и эта коляска, на которую тоже все молятся, другая дура-мамаша не уберегла младенца, но не потому, что дура, а потому, что снова дядя Сережа, режиссер, так захотел в своем избыточном экспрессионизме; эффектно? я возьму и вашего ребенка так по лестнице спущу — это эффектно будет? ах, ну да, у вас детей нет, у нас, кстати, тоже, почему-то, любимая, почему у нас до сих пор нет детей? да чтобы такие дяди-режиссеры их с лестниц не спускали во имя искусства, и в «Октябре» сплошная киноложь, не было такого чудовищного расстрела мирной демонстрации в июле, не было такого могучего штурма Зимнего дворца, все прошло почти тихо-мирно, а вы создали свою личную историю России, такую, какую вам заказывал товарищ Сталин и другие товарищи, какая бы понравилась пьяной матросне, забившей до смерти адмирала Незримова, хоть он и не приходится мне родственником, а просто однофамилец; у вас же эта пьяная матросня такая хорошая, добрая, сознательная, в царских подвалах уничтожает драгоценные напитки, только она их не так уничтожала, как у вас в фильме показано, она их в себе уничтожала, даже сами большевики свидетельствуют, что бой между самими матросами за обладание винными погребами — одна из самых неприятных страниц взятия Зимнего, а у вас они колошматят бутылки и бочки: даешь трезвость!

— Он у вас всегда такой правдоопасный? — помнится, спросила Орлова, и Незримов глянул на бледное и растерянное лицо жены, ему стало жаль ее, и он на несколько минут малость протрезвел:

— Уж простите...

— Да нет, браво! — похлопала в ладоши звезда тридцатых годов. — Григорий Васильевич, согласитесь, он был прекрасен в своем гневе.

— А вы почему друг к другу на «вы» обращаетесь? Так было принято в аристократических семьях? Так почему же на экране одно, а в жизни другое? А самый гнусный кадр, это когда в царских покоях статуя сверху святая, молящаяся Христу в смиренных облачениях, а снизу голая, с бритым лобком. Это как понимать?

— Ёлочкин, ну пожалуйста! — взмолилась Арфа.

Тут Незримов понял, что сильно напакостил Папе и Маме, которые привезли его сюда, оглянулся и не увидел ни Герасимова, ни Макаровой. что, уже уехали? когда? до того, как? до того, как что? да я еще только начал. когда надоем, можете меня за руки, за ноги да и выкинуть, как ваши аристократические предки выбрасывали своих холопов, только те потом становились пьяной матросней, не знающей жалости, да смотрел я тут ваш фильм «Ленин в Швейцарии», сам, знаете ли, как муха в мед, полез в эту лениниану, это, знаете ли, вообще никуда не годится, такая замшелая агитка, уж простите, Григорий Александрович... бр-р-р!.. Васильевич, это у вас фамилия Александров...

Проснувшись, потомок богов увидел над собой рассветное небо и боялся оглядеться по сторонам, где он и что он. Рядом посапывала жена. значит, не бросила его, правдоопасного, что у трезвого на уме, то пьяному надо кое-куда подальше засунуть. Так, дальше: на нем костюм вчерашний — уже хорошо, что не голый спит. Жена тоже во вчерашнем платье, ситцевом, не креп-жоржет, видите ли, ёж им в дышло. Давай, давай, Ёлкин, припоминай, как шли по ночной Лебедева-Кумача, о! — он со своим ящиком, она со своим дипломом — и вежливо напоминала, что правду-матку не в пьяном кураже надо, а он орал, гад, что все перед «Броненосцем Потемкиным» на задних лапках бегают, лучший фильм всех времен и народов, даже лестницу, которую к памятнику дюку Ришелье построили, в честь Эйзенштейна переименовали в Потемкинскую, свинство какое! Да ты уже по третьему кругу это все повторяешь, сглаживала она его. Ага, вон их трофеи, не остались на вражеской территории. А сами-то мы где? Оказалось, на втором, строящемся этаже их собственной дачи, постелили всякого тряпья и в тех одеждах, в которых вчера получали призы Шестого Московского международного кинофестиваля, общались со множеством знаменитых людей и даже с Брежневым, в этих же одеждах, призванных отныне войти в фонд будущего музея Эола и Арфы, они спали в это утро следующего дня. Пить хотелось зверски. И зверски хотелось поскорее узнать всю правду-матку о том, что он вчера вытворял. Осторожно встал, шатнуло, тошнуло, но выровнялся и стал осознавать свою вину. Собственно, что такого он выложил этим людям? То, чего никто наверняка не осмеливался. Плохо, что в пьяном угаре, и они уже не в зените славы, а в своей роскошной обочине, что оба старенькие, хотя изо всех сил молодятся, на шпагаты встают, выплясывают. Впрочем, им и семидесяти еще нет. А его отец и до шестидесяти не дожил и всю жизнь вкалывал, а не превращал историческую правду в киноложь. Эх, уйти бы от всего этого киношного мира, странствовать по белу свету, ночевать, как сегодня, под открытым небом. Ага, а когда дождь или снег? Жалок человек и беззащитен.