Александр Сегень - Эолова Арфа

Зрачков переводит камеру на Катю, она бледная, под глазами круги, говорит с трудом:

— Ситуацию никто не может разъяснить. Муж признался мне, что Зильбертруд хотел его убить, набросился с пистолетом. Завязалась драка. В итоге Зильбертруд был умерщвлен. Боясь преследования со стороны властей, мой муж отвез его в лес и закопал. Но труд Зильбертрупа... Простите, я волнусюсь. Труд Зильбертрупа...

— Труп Зильбертруда, — поправляет Пельмешкин, мастерски подавляя смех.

Колтаков сыграл эту сцену гениально! Да и Лена Панова идеально изобразила женщину, шибанутую трупами мужа, и сама придумала смешное слово «волнусюсь», в сценарии оно отсутствовало.

— Да. Простите. Труд Зильбертрупа по непонятным причинам утром оказался в нашей кровати, он лежал прямо между нами. Его пришлось снова увезти и закопать. Но на следующее утро труд... этот Бычара снова как-то оказался... На том же месте. Хотя я уже спала на диване отдельно. А муж оказался рядом с трупом. После чего у него произошло помутнение рассудка. Теперь он забаррикадировался в нашем доме и никого не пускает, пользуясь огромным арсеналом оружия, которое он коллекционировал все последние годы, начиная с девяносто первого.

— Есть даже минометы, — продолжает Пельмешкин, потому что с Катей истерика, она рыдает и не может больше говорить. — Представители правоохранительных органов гарантируют Сергею Абдулову полную неприкосновенность и обещают только вывезти труп Зильбертруда, дабы кремировать. И если он впредь соблаговолит возвращаться, то теперь уже лишь в качестве пепла. Но Сергей Иванович настойчиво обороняется. Весь дом оснащен видеооборудованием, и можно следить за действиями Сергея Абдулова. Почти все свое время он проводит вдоль окон, где им созданы огневые точки, но постоянно возвращается к покойному Зильбертруду, становится перед ним на колени и отбивает поклоны, как видно, умоляя усопшего оставить его в покое. Мы можем предоставить телезрителям некоторые фрагменты видеозаписей.

На экране Дуло, стоящий на коленях перед супружеской кроватью, молится лежащему там покойнику и отбивает поклоны.

Вдруг появляется волшебница. Она подходит к Пельмешкину, Зрачкову и Кате и говорит:

— Юрий Ильич, разрешите мне разъяснить людям всю ситуацию?

— Простите... — удивлен Пельмешкин. — А вы, собственно, кто?

Зрачков уже навел на волшебницу камеру, и та с ироничным видом начинает говорить:

— Юрий Ильич Пельмешкин смелый телеведущий. Он не побоялся угроз со стороны тех, кому не нравится, что он снимает все происходящее в Чистореченске. Пришла пора открыть смысл происходящего. Сегодня ночью супруга Юрия Пельмешкина высказала ему мнение о том, что в городе орудует волшебница. Так, Юрий Ильич?

— Так, — ошарашенно кивает Пельмешкин. — Но как вы это узнали? Откуда?

— Все очень просто. Я и есть та самая волшебница. Откуда я и кто такая, объяснять не желаю. Могу только сказать, что зовут меня Сентшег, я родилась из самого длинного в мире слова и явилась, чтобы напомнить людям об их человеческом, а отнюдь не свинском происхождении. Господин Редорьян, вы смотрите сейчас телевизор?

Редорьян в своем доме смотрит телевизор, попивая пивко, испуганно вздрагивает, а с экрана к нему обращается волшебница:

— Я знаю, что смотрите и видите меня. Так вот, когда вы в лесу выбрасывали свой хлам, вы разве не видели табличку: «Не загаживай лес, останься человеком»?

— Не видел, — испуганно бормочет Редорьян.

— Врешь, сволочь! — смеясь, говорит волшебница Сентшег. — Все ты видел, и еще палец показал, охальник. Не захотел человеком оставаться. А потом весь твой хлам к тебе вернулся. После того уже не загаживаешь лес, паршивец.

Сначала Незримов спросил Купченко, как бы она хотела, чтобы звали ее волшебницу, и Ира мгновенно ответила: «Кларинда». Он согласился, но потом вспомнил про самое длинное венгерское слово и выудил из него главную составляющую — «неоскверняемость», по-венгерски «сентшег».

Редорьян сидит перед теликом с выпученными глазами, а волшебница весело напевает эдит-пиафовское:

— О, Редорьян, жё нё регрете рьен. Но мусор это ерунда, все твои грехи скоро к тебе вернутся, увидишь. Опомнись, пока не поздно. Обещаешь?

— Хрен тебе, сука! — зло отвечает Редорьян телевизору.

А с экрана ему отвечает волшебница Сентшег:

— Ах мне хрен? Ну так берегись же, придурок! Ладно, с тобой разберемся. И со всеми остальными, кто не перестанет пакостить, загрязнять и осквернять мир, в котором мы живем. Архаров! Ты сейчас в своем кабинете смотришь меня.

Архаров и впрямь в своем кабинете уставился в экран телевизора, откуда к нему обращается волшебница:

— Ты, конечно, перестал сбрасывать всю дрянь своего комбината в реку Чистую, которую ты до того превратил в Грязную. Но это ведь не единственная пакость, которую ты несешь в мир, правда?

— Ну... Как сказать... — запинается Архаров.

— Да как ни скажи, а грехов на тебе много, мерзавец, — продолжает обращаться к нему с экрана волшебница. — И каждый раз, когда ты соберешься еще напакостить, знай, что оно вернется к тебе. Уяснил?

— Ну, допустим...

— Вот и допусти это в свое сознание. И ты, Альбибек, он же Александр Беков. Как говорит герой Шварценеггера, «айл би бэк», что значит «я вернусь».

Альбибек смотрит в телевизор, сидя в баре перед стаканчиком вискаря, смотрит балуевскими оловянными глазами на экран, а вокруг все с усмешкой поглядывают на него.

— И все вернется к таким, как вы все, пакостники мира, — продолжает волшебница, — вся грязь и нечистоты, вся скверна, которой вы наполняете наш мир, она теперь будет к вам возвращаться. Это говорю вам я, волшебница Сентшег! И ты, писателишка паршивый. Да, да, ты, Вовочка Белобокин! Не отворачивай свое рыло от телевизора.

Белобокин, бледный и изможденный, злобно смотрит на экран.

— Ну что, уже сколько дней не можешь ничего есть? — усмехаясь, говорит ему волшебница. — Во всей еде экскременты мерещатся? А ты не пиши про фекалии. И про то, как их едят. Роман «Добавка» ведь не Василий Белов написал, а Владимир Белобокин. А ведь еще у тебя есть «Потроха пятерых». О чем там у тебя написано? Хочешь, чтобы тебе и это аукнулось? Ну, что молчишь?

— А что я могу сказать? — растерянно бормочет Белобокин.

— Конечно, не каждый день с тобой напрямую разговаривают волшебницы через экран телевизора. Скажи хотя бы, что публично сожжешь все свои книги и объявишь читателям, что тебя бес попутал, что больше не будешь наполнять мир испражнениями своей гнилой души.

— Знаете ли... — бормочет Белобокин. — Я не позволю! Свобода творчества, знаете ли... Экспериментальная литература. Главное завоевание победившей демократии, так сказать.