Теодор Мазилу - Заства

— Рада слышать, что вы такие чудесные хозяйки… Томатное повидло дешевле и имеет те же питательные свойства, что и сливовое…

Молчаливое сопротивление женщин огорчало дам; каждая из них приготовила заранее по совету, а то и небольшое выступление, и всем было досадно, что для этого выступления не представилось случая.

Солидарность жительниц окраины вынудила дам ограничиться разговорами между собой.

— Мне бы ужасно хотелось достать воды из колодца… посмотреть, как это делается.

— Ну, нам пора, — внезапно решила госпожа Антонеску и встала.

Медленно, не спеша, поднялись и женщины.

Прощаясь, дамы из Патронажного совета казались чрезвычайно удовлетворенными тем, как все это обошлось, совершенно забыв царивший все время холодок.

— До свидания, — ласковым голосом сказала госпожа Антонеску, давая понять, что ей трудно расставаться с женщинами.

Вместо ответа женщины только завязывали свои платки, с любопытством следя за тем, как причесываются и охорашиваются дамы. Поспешность, с которой эти последние садились на машины, вызвала у них улыбку.

Ишь, торопятся…

Конечно, госпожа Антонеску своим посещением не усугубила их бед и огорчений, но она была тоже своего рода фашистским заправилой, по существу, единственной представительницей фашистской верхушки, которую людям привелось видеть своими глазами, вблизи, и поэтому они перенесли на нее всю свою ненависть. «Пришла, целовалась, а нам все так же горько».

Этот визит как бы ознаменовал начало еще больших бедствий. С приходом зимы невзгоды умножились.

Не хватало хлеба.

Когда на улице появлялся кто-нибудь с хлебом, на него набрасывались, его закидывали вопросами, требовали справок. Где он его купил, долго ли стоял в очереди, порядок ли в ней, соблюдается ли очередь, и что он думает, удастся ли и им захватить хлеб?

Человек с хлебом в руках останавливался посреди дороги и отвечал на вопросы голодных. Какой-нибудь мужчина посолиднее велел женщинам и детям помолчать, чтобы все могли слышать, что объясняет этот господин. Они слушали все, что говорил человек, купивший хлеб; благоговейно ловили его слова, как ценнейшие советы ввиду предстоящей решающей атаки.

Фактически, на охоту за хлебом люди отправлялись с полуночи. Были среди них и такие, наделенные железным терпением, которые подпирали стену булочной еще с предыдущего дня, с обеда; такие знали, что в момент открытия они будут первыми. Многие приходили со стульчиками, чтобы дать отдых ногам, сделать ожидание более приятным.

Детей будили и наспех одевали. Каждая минута была считанной: можно было прождать целый день, а в минуту, когда ты доходил до прилавка, продавец опускал железные ставни в знак того, что хлеб кончился. Матери умывали ребят холодной водой, чтобы проснулись, одевали наспех: шел бы поскорей!

— Смотри вот: Тица — девочка, а с двенадцати ушла… А Сонсонелова давно прошла…

Некоторые советовали своим детям лезть вперед, пользоваться тем, что они — маленькие. В упорстве, с которым они протискивались в первые ряды, угадывалась боязнь вернуться домой без хлеба.

— Чтоб ты мне без хлеба не являлся!..

Детям давали стратегические советы относительно того, как надо стоять в хвосте. Их учили становиться в тот ряд, который ближе к стене, подпирая стенки булочной, а ни в коем случае не на краю тротуара, где их могли оттереть во время давки. Не смотреть по сторонам, а внимательно следить, когда можно будет сделать шаг вперед; продвигаться со всей очередью, пробираясь вдоль стены, чтобы как-нибудь не отстать.

Ребенок знал, что должен вернуться домой с хлебом. Если это ему удавалось, мать целовала его и давала жареного луку с печеным малаем [2] Малай — род пирога из кукурузной муки. . Малыши набрасывались на брата, чтобы пощипать теплый хлеб. Мать бранила их, била по рукам: теплый хлеб слишком скоро съедается.

— Пошли вы, чертенята, прочь…

Если же он возвращался без хлеба, это была сущая беда. Просто не хотелось входить в дом, попадаться на глаза матери и младшим братьям. Малыши смотрели на него разочарованно; мать бранилась и жаловалась:

— Небось, вытолкали тебя из очереди, мямля ты этакий… Вот Роанца вернулась с двумя буханками, а вышла после тебя…

Ребенок сконфуженно молчал. Он проголодался, но не смел просить еды.

— На вот, ешь, мямля, — и мать ставила перед ним тарелку с картофельным супом. Он не принес хлеба; ел молча, не поднимая глаз с тарелки. Видя, с каким аппетитом он ест, мать постепенно отходила. Но через несколько минут, вспомнив, что скоро придет с работы отец, опять начинала сердиться.

— Чего ты полез к Гагелю? Я ж тебе говорила идти к Пенчуку! Ничего, придет отец, он с тобой побеседует, перед ним будешь оправдываться…

Мальчугану нравилось ходить к Гагелю: перед булочной была горка. Он садился на донышко штанов и скатывался прямо во двор булочной.

— Пошел бы к Пенчуку, был бы и у нас хлеб в доме…

До открытия булочной, порядок в очереди соблюдали, но не очень; наносили визиты друзьям и родственникам, к началу и концу очереди, выходили из нее прогуляться, поразмять кости. Когда торговец открывал ставни, вспыхивали скандалы, связанные с восстановлением очереди. Ряды восстанавливались, но уже не в Том порядке, в котором люди первоначально стали в очередь, а как попало. Большинство же требовало соблюдения первоначального порядка.

— Господин с желтым шарфом стоял за мной…

Человек, которому вздумалось не вовремя сбегать домой, посмотреть, что делают дети, в очередь уже попасть не мог. Несчастный умолял всех и каждого, брал в свидетели господина со шляпой и даму в синем платке, Христом богом просил признать его права: ведь у него дома двое детей малолеток.

— Ну и что с того, что дети дома? Я его просила их плодить? — выскакивала какая-нибудь злобная баба.

Женщина в синем платке защищала его:

— Чего ты с ним не поделила? С трех часов человек в хвосте стоит…

В отчаянии от мысли, что ему, быть может, придется вернуться домой без хлеба, после того как он поднялся с двух часов ночи, человек обходил всю очередь, чтобы найти знающих, что и он стоит с трех часов, и превратить их в своих защитников.

— Вот вы ее спросите.

— Был он, как же, был, — утвердительно кивала «она».

Те, что стояли впереди, пропускали мимо ушей жалобы несчастного, те же, что были позади, огрызались на него, видели в нем врага. «А вдруг именно он перехватит мой хлеб? А вдруг на нем кончится выдача?»

— Стоял бы себе в очереди и не рыпался, — не могла угомониться все та же сердитая женщина, которая с самого начала набросилась на него. — А мы как стоим? И у нас тоже ребятишки дома.