Энни Пру - Корабельные новости

Вырос замок с башенками и подпорками. Одна из тетушкиных булавок с кусочком ткани стала знаменем. Машины превратились в галопирующих лошадей с разрушительными наклонностями. Банни с Саншайн цокали языками, имитируя стук копыт.

— Вот возвращаюсь я домой со своими восторгами, выплескиваю их на Уоррен, а она сидит передо мной за кухонным столом и кивает головой. Тут я замечаю, как она похудела и что ее кожа стала какой-то сероватой, как у человека, которого мучает головная боль или серьезная болезнь. Я спросила у нее: «Ты плохо себя чувствуешь?» Уоррен, бедная душа, была вся натянута как струна. Потом просто не выдержала и все мне рассказала. Рак. Метастазы по всему телу. Ей оставалось от четырех до шести месяцев. Не хотела меня беспокоить, пока я училась на своих курсах.

Тетушка встала, скрипнув стулом, и пошла к дверям, чтобы глотнуть свежего, без запаха мебельного воска, воздуха.

— Все закончилось через три месяца. Первое, что я сделала, когда смогла взять себя в руки, — это завела собаку и назвала ее этим именем. — Она не стала объяснять свое желание произносить часть имени Айрин Уоррен пятьдесят раз в день, чтобы хоть так приблизиться к счастью, которое когда-то было рядом.

— У нее был спокойный характер, пока она была маленькой. Даже когда выросла, она бросалась только на чужих. Спустя какое-то время я арендовала складское помещение и открыла свою мастерскую. Уоррен, моя Уоррен, ни разу ее не видела.

Куойл лежал на спине на полу. У него на груди были расставлены кубики. Они поднимались и падали, когда он делал вдох.

— Это лодки, — сказала Саншайн. — Папа вода, а это — мои лодки. Пап, ты вода!

— Именно так я себя и чувствую, — сказал Куойл. Банни вернулась к окну. Положила два кубика на подоконник. Она смотрела на кустарник.

— Так вот, я занимаюсь этим последние тринадцать лет. И когда умерли твой отец и мать, хотя я не была знакома с твоей матерью, я решила, что пришло время возвращаться домой. Или остаться на месте и никогда больше не увидеть дома. Наверное, я старею, хотя сама этого не чувствую. Не надо тебе опускаться до их уровня, — сказала она, подразумевая игру Куойла на полу. — Они никогда не будут тебя уважать.

— Тетушка, — сказал Куойл, витая мыслями где-то между яхтами и мастерской. — Ты не помнишь, что изучала твоя помощница по мастерской? — Он всегда играл со своими детьми, с тех пор, как преодолел свой первый стыд из-за удовольствия, которое получал от строительства из кубиков вместе с Банни. Ему были интересны даже песочные куличики.

— Ты имеешь в виду Доун? Миссис Бэнгз и школу-то не закончила, не говоря уже об университете. Она изучала маяки. Все, что связано с маяками и сигнальным освещением. Доун знает все о высоте, на которой они должны ставиться, и силе света, о мигании, вспышках и буях. Она может заговорить тебя об этом до полусмерти. Знаешь, она говорит об этом дни напролет потому, что эти знания постепенно уходят из ее головы. Знаешь, как говорят: используй или потеряй. Так вот, она их теряет. Чтобы этого не происходило, она все проговаривает про себя. Для нее нет работы, хотя движение судов сейчас так насыщенно, что можно лежать всю ночь и слушать, как они перекликаются. А что, тебя заинтересовала Доун? — Тетушка растирала пальцы, ощущая гладкую восковую поверхность.

— Нет, — сказал Куойл. — Я даже ее не знаю. Мне просто было интересно.

По столу ползла муха. Остановилась, чтобы протереть голову передними лапками, и захромала дальше. Тетушка хлопнула газетой.

— Заходи ко мне в мастерскую на следующей неделе. Познакомишься с Доун и Мэвис. Мы можем перекусить у Шкипера Уиллиса.

— Хорошая мысль, — сказал Куойл и посмотрел на Банни, которая не отрывала глаз от чего-то за окном. — Что ты там увидела, Банни? — Ответом был ее хмурый взгляд.

— Когда я вырасту, — сказала Банни, — то буду жить в красном доме и заведу свиней. И я никогда не буду убивать их ради бекона. Потому что бекон делают из свиней, папа. Нам Бити сказала. А Деннис убил свинью, чтобы получить из нее бекон.

— Не может быть! — Он изобразил изумление.

Был уже четверг, а Куойл никак не мог начать свою статью. Он затолкал свой блокнот со смазанными от дождя записями под бумаги. Он привык рассказывать о принятых решениях, голосовании, проектах, уставах, повестках и заявлениях, составляющих сложный политический орнамент общественной жизни. Но он не знал, как описывать шик «Крепкой Крошки». Как передать на бумаге ярость Мелвиллов? Да еще его мысли все время занимала Банни. История со скрипящей дверью на их кухне. Он перебирал бумаги, снова и снова поглядывая на часы. Он поедет в город, чтобы посмотреть на мастерскую тетушки. Еще он хотел поговорить с ней о Банни. Есть ли у нее проблемы, или ему только кажется? К тому же он снова был голоден.

Не успел он завести машину, как ему на ум пришла та высокая женщина, Уэйви. Он посмотрел на дорогу, в ту и другую сторону, нет ли ее поблизости. Иногда она ходила в школу к полудню. Он подумал, что она могла помогать там на обеде. Но сейчас Куойл ее не видел. Но как только он поднялся на холм и стал виден дом Джека, показалась она. Уэйви шла по дороге, размахивая гобеленовой сумкой. Он остановился, обрадованный, что она одна. И он тоже.

Все дело было в книгах: она дважды в неделю работала в библиотеке. У нее осип голос. Она сидела прямо, колени аккуратно сжаты. Они посмотрели друг другу на руки, оба заинтересовавшись безымянным пальцем. Пальцем для кольца. Оба заметили золотые ободки. По крайней мере, они что-то узнали друг о друге.

Молчание, в которое встревало море. Ялик и подскакивающая плоскодонка. Мужчины, наклонившиеся вперед, чтобы перебрать сети с треской. Куойл снова взглянул на нее и увидел бледный рот, шею, глаза цвета где-то между зеленым стеклом и землей. Шероховатые руки. Не молода, за тридцать. Но было в ней какое-то ощущение гармонии с местом и временем. Он не мог найти этому определение, но чувствовал это. Она повернула голову и поймала его взгляд. Снова отвела глаза. Но им обоим было приятно.

— У меня есть дочь, которой этой осенью пора идти в первый класс. Банни. Ее зовут Банни. А младшую дочь зовут Саншайн. Пока я на работе, она находится у Бити. — Ему показалось, что он должен был что-то сказать. Он откашлялся.

— Я слышала. — У нее был очень тихий голос. Будто бы она говорила сама с собой.

На стоянке у школы она что-то тихо сказала Куойлу, уже почти выйдя из машины. Он не понял, она сразу же пошла прочь. Может, это было «спасибо». Может, «заезжайте как-нибудь на чашку чаю». Она ходила, размахивая руками. На мгновение она остановилась, вытащила из кармана смятую бумажную салфетку и высморкалась. Куойл по-прежнему не двигался с места. Он смотрел, как она взбежала по ступеням и вошла в дверь. Да что с ним?