Ионел Теодоряну - Меделень

Мир «Меделень», как мы отметили выше, — это «Paradise Lost». Как в любом раю, в «Меделень» торжествует Добро. В этом мире есть только один императив — высокая нравственность и чистота, воплощенные в символы Лета и Детства. Единственный источник Зла — тетка Фица Эленку — давно устранен, изгнан за пределы доброго мира и символически обозначен образом мрачной лягушки, властвующей над проклятым прудом.

Этот мир не знает грубого равенства и основан на иерархическом принципе — залоге гармонии и разнообразия. Здесь опять-таки неприменимы социальные критерии. Подчинение слуг (мош Георге, Аника, Профира, кухарка) основано на родственном принципе: слуги — малые дети господ, члены единой большой семьи. Точно так же дети хозяев (Дэнуц, Ольгуца, Моника) подчиняются своим родителям.

Герои «Меделень» — дети. Родители же, по тонкому замечанию Дж. Кэлинеску, «проходят незаметно как тени, чтобы не нарушить сон детей». Все вместе — Дэнуц, Ольгуца и Моника — выражают гармонию мира во всем его разнообразии. Ольгуца — этот «ангельский бесенок» — несет в себе реалистическое начало, своеобразную внешнюю энергию мира. Дэнуц — романтик, обретающий полноту жизни в своем воображении, в котомке сказочного Ивана Турбинки. Моника — своеобразный персонаж-монада — уравновешивает два противоположных полюса, Ольгуцу и Дэнуца, смягчает их конфликты, снимает все противоречия. В румынской критике Моника признана «одной из самых высоких ступеней, познанных румынской литературой, на пути к романтической поэтизации вечной женственности».

Итак, «Меделень» — это рай, в котором царит гармония порядка, иерархии и Добра. Но это не просто рай, а рай потерянный. И это его качество — потерянность — определяет основную тональность канунного мира Ионела Теодоряну — ностальгию.

Внутри самого мира эта ностальгия ощущается на уровне стиля, всеобщего настроения, знака, которым отмечен переход от солнечного лета к дождливой осени. Прочитав книгу и поразмыслив над ней, читатель волен дать дальнейшие определения: ностальгия по чистому детству, ностальгия по высоконравственному дворянству, ностальгия по покою, мирному бытию. И все это — накануне зрелости, накануне мещанской буржуазности, накануне войны и тревог.

Вначале мы осмелились предположить, что современный русскоязычный читатель найдет в мире «Меделень» глубокие созвучия своему мироощущению. Причина этой созвучности, на наш взгляд, сокрыта в своеобразии русской Истории (иже Культуры); ее безоглядной устремленности в будущее, способности добровольно пожертвовать ради него настоящим. Наш путь — это путь отречений от того, что есть, во имя того, что может быть.

Эта роковая предопределенность нашей судьбы привела к тому, что единственной реальностью стало само движение. Но на этом пути наступают моменты, когда культура наша, национальное самосознание замедляет бег, чтобы оглянуться назад и оплакать потери. Сегодня мы переживаем один из таких моментов. Где-то в далеком прошлом осталось наше Детство, хранящее чистоту морали, искренность веры, силу справедливости. Одним из далеких отголосков того «золотого века» и стал канунный мир «Меделень» румынского писателя Ионела Теодоряну.

С.Голубицкий

Двое крестьян со старомодной почтительностью поклонились будущему хозяину усадьбы. Широкие взмахи их шляп овеяли Дэнуца героическим ветром славы. Он замер посреди дороги, чувствуя себя гладиатором, которого восторженно приветствует толпа, а он попирает ногой поверженного противника. Правда, вместо щита у него был бумажный змей, а вместо копья — веревка, клубок которой он крепко сжимал в отведенном назад кулаке.

— С ног вас, барин, свалит это чудище, — сказал один из крестьян.

— Меня?!

Пройдет лето, и Дэнуц будет уже гимназистом, с начальной школой покончено, настали каникулы!

— Поможем-ка барину запустить его, — вмешался другой крестьянин, подходя к змею.

— Ну и велик! — удивился он. — Ни дать ни взять — барское окошко!

Дэнуц почувствовал гордость, что змей — его собственность, и досаду, что сам он меньше собственного змея. Инстинктивно — миниатюрная женщина так отодвинулась бы от высокой, — Дэнуц отошел в сторону, широко ступая по дороге. Змей как арестант застыл между двумя крестьянами.

— Стойте, барин, ветер-то не оттуда дует, возвращайтесь-ка лучше обратно, — посоветовал один из них.

Дэнуц в нерешительности поглядел вдаль и гордо нахмурился, словно одолевали его глубокие сомнения и ответственность, а потом послушался. Он промчался мимо змея и побежал дальше, разматывая и пропуская между пальцами веревку. Следом за ним обезумевшей крысой металась и подпрыгивала катушка.

— Запускайте! — крикнул он, убегая все дальше и дальше, с силой дергая веревку.

Взлет — змей лежит, уткнувшись носом, Дэнуц — на спине.

А тем временем к месту происшествия стекалась, по одному и стайками, босоногая деревенская ребятня.

— Ничего, барин, я его выправлю, — успокаивал мальчика один из крестьян, бережно, словно епитрахиль, отряхивая его пыльную матроску.

— А все потому, все потому, что не расправили хвост, — прерывисто вздыхал Дэнуц, едва сдерживая слезы.

— Как ты к нему, так и он к тебе, барин! Все равно что конь норовистый!.. Глядите-ка!.. Потяните попробуйте… отпустите маленько… опять потяните… Послушайте теперь!

С мелодичной яростью виолончели гудела трещотка, сопровождая полет змея, подгоняемого легким ветром.

— Хооо-па!..

Дэнуц вытянул руки, дабы помочь всевышнему, и, чувствуя пустоту в груди, испуганно вобрал голову в плечи. Девочки плавно раскачивались, будто в танце; мальчики напряглись, готовые броситься вперед.

Словно дельфин в морской волне, змей перекувырнулся через голову… и с глухим ворчаньем застыл на месте, сопротивляясь воздушному потоку…

Его хвост с грацией падающей звезды колыхался на ветру.

— Эй, эй! — кричали дети.

Дэнуц радостно улыбался.

Веревка разматывалась и стремительно уходила вверх. Змей летел над деревней, поднимаясь все выше, — выше холмов, выше солнца, выше ласточек. Дети внимательно следили за ним, приставив к глазам ладони и указывая на него пальцами.

— Вот он! — крикнул один из мальчиков.

— Молчи! — закричал на него другой.

— Что? Что?

— Тсс! — нахмурились остальные.

В воцарившейся тишине слышалось только глухое жужжание летящего змея.