Ионел Теодоряну - Меделень

— Пойдем, я тебе покажу вашу комнату…

Ольгуца, склонившись над тарелкой, старательно и сосредоточенно ела абрикосы, словно учила наизусть стихотворение.

— И ты, Ольгуца, кончай!

— Я сейчас приду; смотри, у меня осталось четыре штуки, — взмолилась она.

— Я буду ждать в твоей комнате, Ольгуца! Смотри, чтобы мне не пришлось искать тебя в саду!

— Раз я сказала, — приду!

— Хорошо, хорошо!

Оставшись одна, Ольгуца прислушалась, чтобы удостовериться, что никто не идет назад в столовую, и пристально посмотрела на Профиру. Профира повернула к Ольгуце лицо, которое казалось еще более широким из-за белого цветка в волосах. Подождала… помахивая салфеткой.

— Профира… Слушай внимательно… Принеси мне прямо сейчас ножницы, карандаш и листок бумаги! — сказала Ольгуца, грозя пальцем и постукивая по столу после каждого существительного.

— Зачем, барышня? — пыталась понять Профира.

— Это тебя не касается! Я так хочу!

Ожидая, пока вернется Профира, Ольгуца положила подбородок на край стола, раздвинула локти, прижала ладони к щекам и сосредоточенно размышляла.

— Принесла?

— Принесла!

— Надеюсь, что ты не у мамы взяла все, что я просила? — вдруг встревожилась Ольгуца.

— У мамы!

— Ой, Профира! И ты хочешь, чтобы я тебе верила!

— Почему же нет, барышня? Вот, я принесла!

— А что сказала мама?

— Она сказала, чтобы я посмотрела у нее в комнате, я так и сделала и принесла вам.

— Ага! Хорошо!.. Спасибо.

Ольгуца улыбнулась. Склонившись над столом, она принялась что-то писать на изящной бумаге, взятой Профирой из бювара госпожи Деляну, — крупно, размашисто, с сильным нажимом — высовывая язык при каждом повороте буквы.

— Хорошо!

И решительно вышла из комнаты с туманным взглядом Саломеи, с раскрытыми ножницами Парки в руках.

— Ну и дьявол! — восхищенно произнесла Профира, надкусывая абрикос.

Комната Дэнуца находилась в опасном соседстве с комнатой девочек. Пограничным пунктом служила закрытая дверь с ключом в замочной скважине с противоположной стороны. На той части двери, которая была обращена в комнату девочек, располагалась вешалка с соломенными шляпами, шелковыми лентами, трехцветным кругом, сеткой с разноцветными мячами и двумя пальто в мелкую клетку. На обратной стороне двери, обращенной в комнату Дэнуца, висел кусок зеленого сукна с коллекцией оружия, которая состояла из ружья, мишени из белого картона с красными кольцами вокруг синего центра, палочек с шариками из липкой резины на концах; двух сабель из жести в ножнах, испещренных пятнами ржавчины, изрядно пострадавших в дуэлях с Ольгуцей и образующих букву икс, сигнальной трубы с испорченным свистком.

Под коллекцией висели два мундира, разделенные вертикально расположенной саблей: один — японского адмирала с фуражкой, но без панталон, по прозвищу Ками-Мура; другой — русского адмирала, окрещенный Потемкиным.

Тогда была в моде русско-японская война.

Ольгуца была на стороне русских, Дэнуц — японцев. Поэтому орден, — ленточка от подвязки госпожи Деляну, пришитая Профирой к груди японского адмирала, — был вырван с мясом и хранился в кармане у русского адмирала, награжденного «звездой подкладки». Фуражка русского адмирала сильно пострадала от кулака Дэнуца. Ольгуца склеила фуражку гуммиарабиком и крепко пришила веревкой ее верх, украсив при этом золотыми галунами. Она произвела свою фуражку в чин контр-адмирала и отпраздновала это событие тем, что в свою очередь изуродовала — спокойнее и методичнее, нежели Дэнуц, — фуражку японского адмирала. Госпожа Деляну реставрировала фуражку, а Дэнуц возвел ее в ранг контр-контр-адмирала, что, по мнению Ольгуцы, было совершенно невозможно.

А вот как выглядел конец русско-японской войны в семье Деляну:

— Ну, что скажешь? Ты потерпела поражение! — заявил Ольгуце Дэнуц, облаченный в мундир японского адмирала.

— Неправда!

— Спроси у папа.

— Что поделаешь, Ольгуца! Русские потерпели поражение; вот газеты.

— Русские, но не я!

— А разве ты не Потемкин? — с вызовом спросил Дэнуц.

— Я? Никогда не была и не могла быть.

— Как?!

— Девочки не служат в армии. А я девочка… хочешь, спроси у папа… И потом твоим японцам просто повезло, потому что они все трусы.

— Ты лжешь!

— Я лгу? А тогда почему они желтые?

— Как почему? Потому что желтые; японцы есть японцы!

— А я тебе скажу: они желтые от страха. У них у всех желтуха! — закричала Ольгуца так, чтобы слышала вся Япония… — А если хочешь сражаться, сражайся со мной, а не с русскими, — закончила Ольгуца с высоко поднятой головой.

За обедом в честь обоих адмиралов господин Деляну огласил следующее коммюнике:

В комнате у Дэнуца стоял также флот! Флот в тазу, изготовленный дедом Георге из ореховых скорлупок: спички служили мачтами, листочки вощеной бумаги — парусами, губы Дэнуца — ветром, а губы Ольгуцы — циклоном.

Флот для лужи: жалкие кораблики, нагруженные, как Ноев ковчег, животными из целлулоида. И флот для пруда, купленный в «Универсальном магазине» в Бухаресте дядей Пуйу: длинное и широкое судно, похожее на булку, с колесами, флагом, пушками и оловянными матросами, намертво приделанными к палубе.

Дэнуц с такой силой хлопнул дверью, что ему на плечи посыпалась штукатурка. Он отряхнулся, библейским жестом Самсона взлохматив каштановые кудри.