Игорь Ефимов - Обвиняемый

Увы, я не сумел усвоить эти полезные науки, завалил экзамен, и наша совместная жизнь оказалась слишком короткой. Конечно, могут сказать, что не в экзамене дело, что просто появилась другая женщина, новая любовь – банальная история, случалось миллион раз. Но если бы это было так, что мешало мне просто уйти к Голде – свободной, любимой, любящей – и начать новую жизнь с ней? Какие силы тянут меня к вам обеим, испытывают сердце на разрыв? Почему я не могу солгать ей, сказать, что разлюбил тебя, и зажить нормальной жизнью, плодя девочек и мальчиков – своих собственных, – о которых я всю жизнь так мечтал? Почему я не могу выполнить такое простое требование:?Выбери одну и угомонись??

А знаешь, в юности я был совсем не такой. У меня был роман с черной девушкой, я тебе не рассказывал, она была старше меня лет на десять, но я был уверен, что, как только мне стукнет восемнадцать, мы поженимся. По-другому и представить себе не мог. Как Гвендолин смеялась, когда я сказал ей об этом! Объясняла, что для нее любовь – это когда двое способны удивлять друг друга. А какие же удивления возможны в супружеской жизни? Сейчас у нее уже третий муж, совсем не удивительный, она владеет рестораном, в котором работала официанткой, и куча детишек – для любви и удивления.

Оля вдруг пошевелилась, выпростала из-под одеяла здоровую ногу. Поврежденная – в гипсе – была привязана к поручням кровати. Грегори воровато оглянулся. Зеленые змейки в мониторах испускали мирное гудение. Он нагнулся и несколько раз поцеловал голую щиколотку. Потом продолжал:

– Смутно вспоминаю, что на лекциях по химии нам объясняли странности водорода. Его молекула состоит из двух атомов и обозначается Н2. Но, оказывается, есть изотоп водорода, атом которого в два раза тяжелее обычного. Его назвали дейтерий, в соединении с кислородом он образует тяжелую воду – большая редкость, необходимый компонент производства атомной бомбы. Дейтерий встречается в семь тысяч раз реже, чем обычный водород. Не может ли оказаться, что и я – этакий человеческий дейтерий? И потому обречен на тяжелое – тяжелее свинца и чугуна – одиночество?

А иногда мне кажется по-другому. Иногда мне кажется, что я и подобные мне – просто жертвы всеобщего заговора. Этот заговор устроен душевной голытьбой против душевных богатеев. Богатеев с детства тащат под гильотину победившей якобинской справедливости и обрубают не голову, а куски сердца, переполненного богатством любви. И чудом уцелевшие, увернувшиеся от этого оскопления должны всю оставшуюся жизнь прятаться, ходить согнувшись, затаиваться в темных углах, гостиничных номерах, на задних сиденьях автомобилей, в чужих лодочных сараях.

Помнишь нашу свадьбу, веселые лица гостей, музыку, подарки, тосты? Сейчас все это кажется мне жутким лицемерием. Почему оркестр не исполнил честный военный марш или даже похоронный? Почему никто не напомнил, что из отправляющихся в тяжелый брачный поход только половина вернется живыми – то есть неразведенными? Клятва у алтаря должна откровенно включать в себя страшные слова:?Клянусь никого больше не полюбить – никогда в жизни?.

Однажды, в пьяном гневе, я сказал твоей матери:?У вашей дочери ум помрачен благородством. Самое страшное для нее – ответить?нет? на чью-то просьбу. Уличные карманники просто не догадываются, что к ней можно подойти и вежливо попросить расстаться с наличностью – тут же отдаст все деньги?. Помнишь, ты пожалела гаитянскую парочку? Ту, которую выселили из квартиры за неуплату, и они попросились пожить в нашем доме? А потом неделю казнила меня молчанием за то, что я ответил?нет?. Ты – в противоборстве с миром – нашла, выбрала, усвоила довольно редкий – хотя и не уникальный – прием: обогнать презрительное равнодушие мира, заранее превзойти его презрением к самой себе. Моя вина заключалась – заключается – в том, что я категорически отказываюсь пользоваться этой спасительной уловкой, не могу разделить твое чувство, не могу презирать ни тебя, ни себя.

Да-да, теперь я вижу это так ясно!

Ты такой же – такая же – богачка любви. Но мир не любит богатеев, и ты мечтаешь ослабить эту нелюбовь, отбросив свое сокровище. Хотя в глубине души знаешь, что это невозможно. Нам обоим мир предъявил свои невыполнимые требования. Но во мне в ответ начал нарастать бунт, а в тебе – печаль. И мы оба пять лет пытались затащить друг друга каждый на свою дорожку, на свой необитаемый островок. Я пытался приобщить тебя к своему бунтарству – ты пугалась, пряталась, закрывала створки раковины. Ты учила меня чувству вины и самопрезрению – я взвивался на дыбы, лез на стенку.

И знаешь, на кого мы стали похожи? На двух слонов в загоне. Это известный прием у индусов: чтобы приручить дикого слона, его запирают в одном загоне с прирученной слонихой. И он постепенно успокаивается, становится послушным, соглашается таскать камни, крутить мельничное колесо, валить деревья.

Не знаю, чем все это кончится. Чувствую, что мне не уйти от тебя. Не нужны заборы и сваи брачного загона, не нужны цепи. Привязан к тебе невидимым канатом. Не исключаю, что ты победишь, что приручение состоится. Но также не исключаю, что на следующий день я покончу с собой.

Забинтованная голова вдруг повернулась и испустила жалобный звук.

– Что?! Оля, ты очнулась? Слышишь меня?

Не открывая глаз, она облизнула пересохшие губы и попросила:

– Попить…

Он нашел на столике поилку с длинным носиком, приподнял ее голову, сунул пластмассовый хоботок в рот.

– Ты попала в аварию… Автомобиль слетел с дороги… Но операция прошла очень хорошо… У тебя все заживет, все будет как новенькое… Где-нибудь болит? Хочешь, я позову сестру?

– Не надо… Просто почеши мне пятку… Не эту, другую… Ах, там гипс… Говорят, что под гипсом всегда чешется ужасно…

Грегори то привставал, то поправлял одеяло, то хватал ее за руку. И сиял, сиял…

– Боже мой, но я же обещала аспирантам дополнительный семинар! Я не могу, никак не могу пропустить… Позови врача, объясни ему… Пусть пропишет каких-нибудь таблеток, чтобы я могла поехать…

Она попыталась привстать. Грегори едва успел удержать ее:

– Обойдутся! Я с утра позвоню в твой колледж, объясню. Декан у вас славный, найдет тебе замену на несколько дней… Ну, на пару недель…

Оля совсем пришла в себя, смотрела на него пытливо. Вдруг сказала – негромко, но внятно:

– Значит, я для тебя – прирученная слониха? Которой назначено приручить и тебя тоже?

Грегори заметался, воздел руки к потолку:

– Да я уже не помню, что я там плел, что бормотал… Это все от волнения, голые нервы… Ты для меня…

– Просвет, – напомнила она. – Раньше ты так мне объяснял. Что я для тебя – просвет в корке бытия. Но один просвет не исключает появления других просветов, так?