Игорь Ефимов - Обвиняемый

Кристина: Я вижу, вижу, откуда он прилетел! Вон из того небоскреба!

Хасан (довольный произведенным эффектом): Да, американская контора нашей корпорации располагается во Всемирном торговом центре. Южный Близнец, тридцать седьмой этаж. Я позвонил дежурному (кому-то приходится сидеть у компьютеров и по воскресеньям) и попросил послать моим гостям солнечный привет.

Грегори: Корпорация Фасири имеет отделения во многих странах Европы и Америки. Приходится ли ей вести финансовые операции с банками западного мира? Ведь все эти банки получают свою прибыль, ссужая деньги под проценты. То есть делают то, что строжайше запрещено пророком Мухаммедом. Пользоваться услугами этих банков – не является ли грехом и святотатством?

Хасан: По возможности мы стараемся пользовать только мусульманскими банками, которые исключают ростовщичество, получают прибыль не в виде процентов, а взимают плату за каждую проводимую операцию. Но в принципе вы правы: любые контакты с западным миром неизбежно вынуждают мусульманина совершать что-нибудь?абе? – постыдное или даже?харам? – греховное. Уже то, что я сижу сейчас с вами и наслаждаюсь, глядя на прелестные лица двух чужих женщин, есть?харам?. Мой покойный отец устроил бы мне страшный разнос, мог бы даже в наказание услать в какую-нибудь дыру в Сомали или Кении. В следующий хадж пройду в Мекке лишнюю покаянную милю.

Оля: Если бы вам, Хасан, был предоставлен свободный выбор, где бы вы предпочли жить – в Аравии или на Западе?

Хасан: Честно вам сказать, я стараюсь не пускать свой ум в сферы невыполнимого и несбыточного. Свободный выбор – разве он возможен для меня? Мое положение в мире, мое богатство, мое достоинство неразрывно связаны с моей принадлежностью к семейному клану, к нашим традициям, к вере отцов. Знаю, что, на взгляд западного человека, саудовские обычаи содержат много грубого, жестокого, иррационального. Но если бы я начал перечислять все, что пугает и отталкивает араба в обычаях современных христиан, наше путешествие растянулось бы на недели. Слава богу, нужды в этом нет. Ибо все это прекрасно сделал до меня присутствующий здесь профессор Скиллер.

Грегори: Польщен, но не вполне понимаю.

Хасан: Кристина рассказала мне о ваших лекциях. Сомнение, отрицание – все это меня очень заинтересовало. Я открыл Интернет, прочел многие ваши статьи. Мне показалось, что ваш протест вырастает из того же нравственного неприятия многих аспектов жизни современного западного общества, какое я испытал, оказавшись в Англии совсем молодым. После переезда в Америку это только усугубилось.

Грегори: Что показалось вам особенно тягостным? С чем было ужиться тяжелее всего?

Хасан: Пожалуй, две вещи принять было особенно трудно: откровенную – разрешенную – высокооплачиваемую ложь и непрерывную конфронтацию людей друг с другом. Свары в парламентах, перепалки в газетах, финансовая грызня, противоборство в судах – вплоть до Верховного! – где девять высочайших умов, на виду у всего народа, выражают полное несогласие друг с другом в истолковании законов. Во что же верить рядовому человеку, кого почитать?

Оля: Мы только что проплыли мимо статуи главного, наиболее почитаемого американского божества. Я же прожила все детство в стране, в которой открытая конфронтация была строго запрещена. Могла бы долго описывать вам, чем это оборачивается для рядового человека.

Хасан: Конечно, свобода – прекрасная вещь, никто с этим не спорит. Но есть и другие, не менее важные: личная безопасность, душевный мир, чувство собственного достоинства. И все они оказываются под угрозой, если почитание свободы превращается в культ.

Кристина: Не подходим ли мы к границе тех споров, которых договорились избегать?

Хасан: Бесценная, позволь только одно – последнее – сравнение. Оно только что пришло мне в голову. Смотрите: далеко в небе летит самолет. Наверное, поднялся из аэропорта Ла Гвардия, направляется в Детройт, Чикаго, Торонто, Сиэтл. Внутри пассажиры с комфортом сидят в креслах, любуются облаками или смотрят кино, потягивают вкусные напитки через пластиковые соломинки, беседуют друг с другом. Но и мы здесь, внизу, окружены не меньшими удобствами: напитки наши не хуже, кресла просторнее, пейзажи за окнами богаче. Только перемещаемся в пространстве в пятьдесят раз медленнее. А теперь представьте себе, что голос неведомого оракула вдруг возвестил бы с небес, что главное в жизни человека – скорость перемещения. Что быстрота движения определяет счастье и полноту жизни. Мы бы здесь, на яхте, мгновенно почувствовали себя глубоко несчастными, постыдно обделенными.

Кристина: Эй, штурман, заспался?! Ну-ка, полный вперед!

Оля: Нет, мало. Нужно причалить и пересесть в гоночный автомобиль. Хасан, у вас ведь найдется?феррари? на четверых?

Грегори: А я бы предложил другое: начать движение – борьбу – за снижение скорости слишком быстрых. Ишь разогнались эти, в самолетах! Долой неравенство скоростей! Пусть летящий лайнер возьмет нашу яхту на буксир.

Хасан: Наше тело не чувствует абсолютную величину скорости – только замедления и ускорения. Точно так же и душа не чувствует абсолютных размеров свободы – только утраты ее и расширения. Мы горюем об утратах, радуемся расширениям. Но не нужно забывать, что от слишком высоких ускорений тело человека может разорваться. Точно так же от слишком быстрого расширения свободы разрывается душа. Много людей с разорванной душой – в стране начинаются бунты, погромы, революции. Что мы и видим в десятках стран, слишком быстро рванувшихся за призраком свободы.

Оля: Смотрите, какой славный домик там на берегу, за деревьями.

Хасан: О, это чудесное место – Дом-музей Вашингтона Ирвинга. Мы и туда должны устроить совместную экскурсию.

Кристина: Я бы тоже хотела заснуть, как Рип Ван-Винкль, и посмотреть, что здесь будет двадцать лет спустя.

Хасан: Правда превосходный писатель? Конечно, первым делом я прочел его жизнеописание пророка Мухаммеда. Уже двести лет назад он представил американцам ислам без ненависти и предвзятости. А потом в руки попалась его?История Нью-Йорка?. Я хохотал и не мог остановиться. Его юмор бесподобен. Помните, про шеренгу наступающих солдат:?Полные гнева и капусты??

Грегори: Все же эту книгу правильнее было бы назвать?История Нью-Амстердама?. Он ведь кончает серединой семнадцатого века, когда город перешел от голландцев к англичанам.

Оля: Да, я тоже запомнила смешные сцены оттуда. Как во время войны со шведами голландскую армию спасло только то, что – цитирую приблизительно -?шведы держались своей всегдашней привычки – в момент выстрела закрывать глаза и отворачиваться. Смертоносный залп поразил стаю диких гусей, которые все пошли на ужин сражавшимся?.