Игорь Ефимов - Седьмая жена

Вернувшийся дантист показывал ему рентгеновские снимки. Черно-белые скалы, расщелины, отроги. Туннели, в которых таилась и из которых выползала боль. Залатать все это – понадобится гораздо больше времени, чем казалось вначале. Есть у Антона время? «О, сколько угодно». Вернуться во флигель миссис Дарси он может и завтра. А вызволять Голду из лесов, болот и общежитии Перевернутой страны – это уж ему не по силам. Пусть уж кто-то возьмет это на себя, кто-то, кого еще не свалило Большое несчастье. Да и нужно ли вызволять? Может быть, девочке там понравится, может быть, это как раз то, что ей нужно? От сознания, что она была так далеко, привычная тревога о ней холодела и затвердевала, как десна под наркозом.

Как они готовились к рождению Голды! Купить детскую кроватку, наклеить новые обои в комнате, прочесть нужные статьи в медицинской энциклопедии, расспросить знакомых, имевших детей, об опасностях, подстерегающих новорожденных в этом мире, – все это Антон мог взять на себя. Но не родить. Родить жена-1 должна была сама. И он не верил, что она справится с этим. Ведь для этого ей нужно будет часов на десять, а то и на двадцать, перестать порхать, застрять в ненавистном «сейчас», в тисках непривычной боли. Он боялся за нее. Любовному шару не хватало места в его горле – казалось, он переместился в живот жены-1 и растет там, растет. Иногда ему хотелось, чтобы она избавила его от надвигающегося ужаса, чтобы родила где-нибудь вдали, на лету, в прошлом или будущем, и чтобы ребенок появился в кроватке под хлопанье аистовых крыльев.

Роды прошли легко. Голда одним рывком перемахнула порог, отделяющий рыб от зверей, хватила сухого, обжигающего воздуха, взвыла, захлопала беззубым ротиком, пустила несколько пузырей. И успокоилась. Жена-1 лежала потная, обессиленная, довольная собой, словно выиграла такой занятный приз-сюрприз в трудном теннисном матче.

Страшное началось потом. Ни в каких медицинских пособиях и руководствах, ни у какого доктора Спока не было написано – а может быть, он проглядел – про муки, причиняемые грудницей. Перед каждым кормлением Антон обходил соседей – справа и слева, вверху и внизу, – предупреждал, извинялся, просил не звонить в полицию, когда жена начнет вопить, – это не потому, что ее режут, нет, никаких драк и насилий у них не бывает, а просто кормление грудью оказалось очень болезненным.

– Но почему же не перейти на бутылочку? Сейчас продают такие чудные смеси.

Потому что жена отказывается. Она говорит, что грудное молоко передает ребенку всю важнейшую информацию, необходимую для будущей жизни. Что ей вовсе не обязательно болеть теми же болезнями, которыми болела мать. И повторять все ее глупости и ошибки тоже нет нужды. Жена-1 упиралась ногами в столик под телевизором, доставала грудь и, как только Голда вцеплялась беззубыми деснами в воспаленный сосок, начинала рычать и вопить.

– Ты вырастишь неизлечимую садистку! – умолял Антон. – У ребенка удовольствие от еды будет на всю жизнь связано с криками пытаемой жертвы. Опомнись! Посмотри, какую чудную смесь я приготовил в бутылочке, попробуй сама.

Жена-1 мотала головой, плакала, выла. Двухмесячная мучительница невозмутимо накачивалась нужной и ненужной молочной информацией. Соседи справа включали на полную мощность Вагнера, соседи снизу уезжали на велосипедную прогулку.

С Даниэлем, с сыном-1-2, таких мук не было. Он ел неприхотливо, спал запойно и улыбался даже собственным пальцам. Но он пожирал время. Заводить второго ребенка в их положении – это было как погрузить рояль в перегруженную, черпающую бортами лодку. В воду полетел последний балласт – походы в кино, встречи с друзьями, купанье в бассейне, вечера у «Доминика». 1440 минут, составлявших каждый день, нарезались мелкими порциями и выдавались, как по карточкам, – лишь на самое необходимое. Даже жена-1 вынуждена была считаться с этой осадной экономикой.

Только дети ни в грош не ставили трудности. Их беспечность и обожествление собственных «хочу» казались порой сознательным и злорадным бандитизмом. В каждый набегающий миг их желания были разными, несовпадающими – спать, есть, идти гулять, запускать змея, гладить чужую собаку, смотреть телевизор, рисовать на стенах, вырезать картинки из учебников родителей – все в разное время. Даже их микробы и вирусы устраивали непредсказуемую чехарду – болели они непременно врозь и по очереди. Они теряли одежду, били посуду, опрокидывали горшок с цветами как раз в ту самую последнюю минуту, когда еще можно было успеть кинуть их в машину и отвезти к очередной няне-студентке и после этого не опоздать на работу.

Дети пугались своих снов и плакали в разные ночи, до очереди, не давая родителям пощады. Жена-1 на следующий день в своих лекциях делала какие-нибудь губительные для карьеры начинающего профессора ошибки (путала, например, Василия Розанова с Василием Темным); Антон же, только что взятый на испытательный срок в страховую компанию, с трудом дотягивал до перерыва на ланч, потом плелся к раскаленному автомобилю на стоянке и валился на заднее сиденье, как комок теста. Он засыпал через минуту, не имея сил хотя бы развязать шнурки на ботинках. «Энтони, запеченный в галстуке» – так дразнили его сослуживцы, когда он возвращался.

Они бы, наверное, не выдержали в те первые годы, если бы не Моррисоны. Моррисоны свалились на них нежданно-негаданно, как будто их доставил с небес спасательный вертолет. Они поселились в соседнем доме. Они были вдвое старше. У них не было детей. Миссис Моррисон не работала. Она сказала, что они могут оставлять Голду и Даниэля с ней в любое время. Да-да, в любое – она просит понимать ее буквально. Приводите хоть в три часа ночи.

Моррисоны взяли на себя все. Они возили детей к окулисту, парикмахеру, педиатру, ортопеду, фотографу, хиропракту, гадалке. Они брали их в зоологический сад, кукольный театр, бассейн, аквариум, на ярмарку, на автогонки, на пляж. Они покупали им электронные игрушки и дорогие наряды. Они вздыхали, когда родители забирали детей на выходной. Они научили детей говорить «спасибо», «пожалуйста», «приятно было познакомиться», «заходите опять». Они были незаменимы. Они были святые. Они были вкрадчивые и опасные. Они оказались красиво замаскированным Горемыкалом – только и всего.

Антон помнил, что смутная тревога шевелилась в нем в тот день уже с утра, но он не мог понять, откуда она заползает, чем грозит. Лишь когда жена-1 поцеловала его третий раз на людях – они выходили из ресторана всей толпой, старые и новые знакомые, и Рональд Железная Ладонь в те дни кружил все ближе и ближе, – лишь тогда он почувствовал что-то неладное. Дома, в гостиной, она толкнула его в кресло, прыгнула на колени и – хоть дом был пуст, дети у Моррисонов – стала шептать в ухо просительно и нежно: