Ричард Райт - Черный

— Опусти руку и иди на место, — приказала она.

Я лихо повернулся на каблуках и пошел, ладонь и ноги у меня горели, весь я был как натянутая струна, глаза застилал туман ярости.

— Не радуйся, это еще не все! — крикнула она мне вслед.

Вот этого ей не следовало говорить. Какая-то сила крутанула меня к ней, я в изумлении уставился на нее.

— Не все? — повторил я. — Да что я тебе сделал-то?

— Молчать! — завизжала она.

Я сел. Одно я знал твердо: больше я ей себя бить не позволю. Меня не раз секли без всякой пощады, но я почти всегда знал, что в общем-то заслужил порку, провинился и получаю за дело. Сейчас я впервые в жизни почувствовал себя взрослым, я знал, что меня наказали несправедливо. Неужели мое присутствие до такой степени лишает тетю Эдди уверенности, неужели ей понадобилось публично наказать меня, чтобы утвердить в глазах учеников свой авторитет? Весь день я придумывал предлог бросить школу.

Как только тетя Эдди вернулась домой — я пришел из школы раньше, — она позвала меня в кухню. Я вошел и увидел, что она опять держит в руках розгу. Я подобрался, как зверь перед прыжком.

— Ну уж нет, больше я тебе не дамся! — сказал я.

— Я научу тебя приличному поведению! — пообещала она.

Я стоял и боролся с самим собой, боролся не на жизнь, а на смерть. Наверное, мое бесприютное детство, наши бесконечные скитания из города в город, жестокость, которую мне довелось испытать, не прошли даром, мне хотелось броситься к кухонному столу, схватить нож и защищаться, я с трудом подавил это желание. Ведь женщина, которая стоит передо мной, — моя родная тетя, сестра моей матери, дочь моей бабушки, в наших жилах течет одна кровь, в ее поступках я часто смутно узнаю себя, в ее речи слышу свои интонации. Я не хотел с ней драться и не хотел, чтобы она била меня за поступки, которых я не совершал.

— Ты просто злишься на меня неизвестно за что! — крикнул я.

— Не смей говорить, что я злюсь!

— Разве тебе что-нибудь объяснишь, ты же все равно ничему не веришь, только злиться умеешь!

— Не смей так со мной разговаривать!

— А как мне с тобой разговаривать? Тебе показалось, будто это я насорил орехами, и ты высекла меня, а насорил-то совсем не я!

— А кто?

Мы сейчас были с ней один на один, она довела меня до отчаяния, и я, махнув рукой на свои высокие принципы, запрещающие выдавать товарища, назвал ей имя провинившегося мальчишки, да он и не заслужил, чтобы его щадили.

— Почему же ты мне не сказал раньше? — спросила она.

— Не люблю ябедничать.

— Ага, значит, ты солгал?!

Я не стал отвечать — разве она поймет, что такое для меня законы мальчишеской чести?

— Протяни руку!

— Ты что, опять хочешь меня бить?! Ведь это не я!

— Я высеку тебя за ложь!

— Посмей только тронуть! Дам сдачи!

Миг нерешительности — и она хлестнула меня прутом. Я отпрыгнул в угол, она за мной и как огреет по лицу. Я с воплем подскочил, метнулся мимо нее к столу и дернул ящик, он с оглушительным грохотом шваркнулся на пол. Схватив нож, я встал в стойку.

— Смотри, я тебя предупреждал! — крикнул я.

— Брось нож!

— Не трогай меня, зарежу!

Она заколебалась, потом отбросила сомнения и пошла на меня. Я бросился на нее с ножом, она схватила меня за руку и вывернула ее, чтобы я выпустил нож. Я подставил ей подножку и толкнул, мы оба упали. Она была крепче меня, а мои силы с каждой минутой иссякали. Она все пыталась вырвать у меня нож, по лицу ее я видел: если она его отнимет, то не колеблясь пустит в ход, и укусил ее за руку. Мы катались по полу, вцепившись друг в друга, как враги в смертельной схватке, царапались, лягались.

— Пусти! — вопил я что было мочи.

— Нож отдай, слышишь!

— Пусти, убью!

Вбежала бабушка и остановилась посреди кухни, точно громом пораженная.

— Эдди, что ты делаешь?

— У него нож! — хрипела тетя Эдди. — Скажи, чтоб бросил!

— Ричард, брось нож! — закричала бабушка.

К двери приковыляла мать.

— Ричард, перестань! — крикнула она.

— Не перестану! Я не позволю ей меня бить!

— Эдди, отпусти моего сына, — приказала мать.

Тетя Эдди медленно встала, не сводя глаз с ножа, повернулась к двери, распахнула ее пинком и вышла.

— Отдай мне нож, Ричард, — сказала мать.

— Мама, но ведь она меня изобьет! А я не виноват! Делайте со мной что хотите, я ей не дамся!

— Ты погиб, Ричард, ты погиб, погиб! — зарыдала бабушка.

Я хотел рассказать им, как было дело, но ни та, ни другая не слушали. Бабушка подошла ко мне и протянула руку взять нож, но я прошмыгнул мимо нее во двор. Сидя скорчившись на крыльце, я беззвучно плакал в одиночестве, меня трясло, в душе была пустота. Подошел дедушка; тетя Эдди ему все рассказала.

— Извольте отдать нож, молодой человек, — сказал он.

— Я его на место положил, — солгал я и прижал поскорей локоть к боку, чтобы дед не увидел ножа.

— Какая муха тебя укусила? — спросил дед.

— Просто я не хочу, чтобы она меня била, — сказал я.

— От горшка два вершка, а туда же! — возмутился Дед.

— Ну и что? Все равно не хочу, чтобы меня били.

— Что ты там натворил-то?

— Ничего не натворил, в том-то и дело.

— Врешь, конечно, — решил дед. — Если бы не ревматизм, спустил бы я с тебя штаны да врезал горяченьких. Это же надо — такой сопляк кидается на людей с ножом!

— Не дам ей бить меня, — повторил я.

— Ты погиб, Ричард, — сказал дед. — Опомнитесь, молодой человек, иначе вас ждет виселица.

Деда я уже давно не боялся; он был старый, больной и в домашнюю жизнь не вникал. Иногда женщины просили его нагнать на кого-нибудь страху, но я видел, какой он дряхлый, и все его угрозы были мне нипочем. Погрузившись в смутные воспоминания молодости, он целыми днями просиживал в своей комнате, где в углу стояла заряженная винтовка, с которой он сражался в Гражданскую войну, и лежал его аккуратно сложенный синий мундир.

Тетя Эдди не могла смириться с поражением и молча, холодно меня презирала. Я сознавал, что, пытаясь взять надо мной верх, она опустилась до моего уровня, и потерял к ней уважение. Много лет, пока она не вышла замуж, мы почти не разговаривали друг с другом, хотя ели за одним столом и спали под одной крышей, хотя я был перепуганный мальчишка-заморыш, а она церковный секретарь, учительница церковной школы. Воистину господь благословил наш дом любовью, которая связует навеки…

Я продолжал учиться в церковной школе, но тетя Эдди никогда не вызывала меня к доске, никогда не спрашивала. И я бросил учить уроки, стал играть с мальчишками и скоро увидел, что все их игры — дикие и жестокие. Бейсбол, стеклянные шарики, бег наперегонки, бокс — все это были запретные забавы, измышления дьявола, вместо них они играли в варварскую игру под названием "щелкни, кнут!" — на первый взгляд, вполне невинное развлечение, весь интерес которого заключается в том, что тебя дергало и швыряло, причем швыряло так, что вполне можно лишиться жизни. Как только тетя Эдди замечала, что мы стоим праздно в школьном дворе, она сейчас же предлагала нам сыграть в "щелкни, кнут!". Уж лучше бы она заставляла нас играть в кости на деньги, и душам ребячьим, и телу было бы меньше вреда.