Ричард Райт - Черный

Бабушка вздрогнула и с изумлением воззрилась на меня; потом ее морщинистое белое лицо осветилось улыбкой, она кивнула и ласково похлопала меня по руке. Слава богу, теперь она хоть ненадолго оставит меня в покое. Во время проповеди бабушка то и дело взглядывала на меня и улыбалась. Ну вот, теперь она знает, что я не остался глух к ее мольбам… Довольный, что моя выдумка удалась, я с чистой совестью продолжал любоваться пасторской женой, думая, как приятно было бы поцеловать ее и испытать те ощущения, о которых я читал в книгах. Служба кончилась, бабушка бросилась к кафедре и начала что-то взволнованно рассказывать пастору; я увидел, что пастор с удивлением глядит на меня. Ах ты черт, с яростью подумал я, проболталась-таки! Если бы я только знал, о чем она ему рассказывает…

Пастор быстро подошел ко мне. Я машинально встал. Он протянул мне руку, я ее пожал.

— Бабушка мне все сказала, — торжественно произнес он.

Я онемел от ярости.

— Кто ее просил? — наконец произнес я.

— Она говорит, ты видел ангела.

Его слова прозвучали буквально как гром среди ясного неба.

От бешенства я скрипнул зубами. Наконец дар речи ко мне вернулся.

— Да нет, сэр, что вы! Какой ангел? — залепетал я, хватая его за руку. — Ничего такого я ей не говорил, она перепутала.

Вот уж не думал попасть в такую передрягу.

Пастор в недоумении хлопал глазами.

— А что же ты ей сказал? — спросил он.

— Сказал, что, если бы мне когда-нибудь явился ангел, я бы поверил.

Господи, как мне было стыдно, каким я чувствовал себя идиотом, как себя ненавидел и жалел мою доверчивую бабушку. Лицо пастора помрачнело и вытянулось. Разочарование было слишком велико, он никак не мог его осмыслить.

— Значит, ты… ты ангела не видел? — спросил он.

— Ну, конечно, нет, сэр! — горячо сказал я и изо всех сил затряс головой, чтобы у него не осталось и тени сомнения.

— Понятно, — протянул пастор и вздохнул.

И вдруг с надеждой устремил взгляд в угол.

— Для бога нет ничего невозможного, ты ведь знаешь, — ободряюще намекнул он.

— Но я-то ничего не видел, — возразил я. — Что же делать, я бы и рад…

— Молись, и бог снизойдет к тебе, — сказал он.

Мне вдруг стало душно, я хотел опрометью броситься вон из церкви и никогда в жизни сюда не возвращаться. Но пастор крепко держал меня за руку, я не мог уйти.

— Сэр, это ошибка, разве я думал, что так получится, — уверял его я.

— Послушай, Ричард, я старше тебя, — сказал он. — Твое сердце требует веры, я чувствую. — Наверно, лицо мое выразило сомнение, потому что он добавил: — Поверь мне, прошу тебя.

— Сэр, пожалуйста, не рассказывайте об этом никому, — попросил я.

Лицо его снова озарилось слабой надеждой.

— Может, ты просто стесняешься, потому и просишь меня не рассказывать? — высказал он предположение. — Слушай, ведь дело-то серьезное. Если ты в самом деле видел ангела, не скрывай от меня, скажи.

Доказывать ему я уже был не в силах, я лишь молча качал головой. Рядом с его надеждой все слова теряли смысл.

— Обещай мне молиться. Если ты будешь молиться, бог не оставит твою молитву без ответа, — сказал он.

Я отвернулся, стыдясь за него, я чувствовал, что, дав ему повод для несбыточных надежд, я нечаянно совершил что-то непристойное, мне было жаль его за эти надежды и хотелось поскорее от него уйти. Наконец он отпустил меня, прошептав:

— Мы с тобой как-нибудь еще поговорим.

Прихожане глядели на меня во все глаза. Я сжал кулаки. Все во мне клокотало, а бабушка сияла счастливой, простодушной улыбкой. Ведь она жила в постоянном ожидании чуда, вот почему и произошло это недоразумение. И она рассказала о «чуде» всем, кто был в церкви, и все теперь знают, даже жена пастора! Вон они все стоят и шепчутся, и на лицах их изумление и восторг. Если бы я в эту минуту поднялся на кафедру и стал говорить, я, может быть, увлек бы их всех за собой, может быть, я пережил бы тогда миг своего величайшего торжества!

Бабушка подбежала ко мне, плача от радости, крепко прижала к груди. И тут меня словно прорвало, я накинулся на нее с упреками: она не поняла меня, она ошиблась! Наверное, я говорил слишком громко и резко — вся церковь собралась вокруг нас, — потому что бабушка вдруг отпрянула, ушла в дальний угол и вперила оттуда в меня холодный, остановившийся взгляд. Я был раздавлен. Подошел к ней, хотел объяснить, как все было.

— Зачем, зачем ты мне это сказал? — проговорила она срывающимся голосом, и я понял, как велико ее горе.

До самого дома она не проронила ни слова. Я шел рядом, встревоженно заглядывая в ее старое, усталое белое лицо, я видел морщинистую шею, черные ждущие глаза в глубоких глазницах, сухонькое тело и думал, что ведь я лучше ее понимаю, зачем нужна человеку религия, как стремится человеческое сердце к тому, чего нет и никогда не будет, как жаждет человеческий дух вырваться за узкие пределы, поставленные неумолимой жизнью.

Мне удалось убедить бабушку, что я не хотел ее расстраивать, и она ухватилась за это проявление заботы о ней, чтобы еще раз попытаться обратить мое сердце к богу. Она плача уговаривала меня молиться, молиться по-настоящему, горячо, со слезами…

— Бабушка, не требуй с меня обещания, — попросил я.

— Нет, обещай мне, ради спасения своей души обещай, — настаивала она.

Я дал ей обещание, я должен был как-то искупить свою вину за то, что выставил ее нечаянно перед всей церковью на посмешище.

Каждый день я поднимался к себе в комнату, запирал дверь, становился на колени и пытался молиться, но ничего путного придумать не мог. Однажды я вдруг увидел, до чего все это глупо, и прямо на коленях громко расхохотался. Нет, я не могу молиться и никогда не смогу, нечего и время терять. Но я скрыл от всех свою неудачу. Я был уверен, что, если у меня когда-нибудь что-нибудь и выйдет с молитвой, слова мои бесшумно взлетят к потолку и тихо опустятся на меня, как пух.

Попытки молиться изводили меня, отравляли жизнь, я горько жалел, что дал бабушке обещание. Но потом я сообразил, что можно прекрасно проводить время у себя в комнате и не молясь, часы теперь летели как минуты. Я брал Библию, бумагу с карандашом и словарь рифм и принимался сочинять тексты гимнов. В оправдание себе я говорил, что, если мне удастся сочинить хороший гимн, бабушка, может быть, простит меня. Но даже это мне не удалось, святой дух упорно не желал осенить меня…

В один прекрасный день, придумывая, как бы убить время, отведенное для молитвы, я вспомнил многотомную историю индейцев, которую читал в прошлом году. Ага, теперь я знаю, чем заняться: напишу-ка я рассказ об индейцах. Так, кто же у меня будет герой? Ну, скажем, девушка-индианка… Я стал описывать девушку, прекрасную и молчаливую, она сидела одна на берегу тихой реки под сенью вековых деревьев и ждала… Ей предстояло выполнить какую-то тайную клятву; что делать с этой девушкой дальше, я не знал и потому решил: она должна умереть. Вот она медленно поднимается с камня и идет к темной воде, лицо ее непроницаемо и величаво, она ступает в реку и идет, погружаясь все глубже, вот вода ей уже по грудь, по плечи… вот она закрыла ее с головой; Даже умирая, девушка не издала ни стона, ни вздоха.