Наташа Нечаева - Евроняня

Почтительное молчание было ему ответом. Собравшиеся понимали, что присутствуют при уникальном событии – рождении новой шедевральной идеи.

Первой не выдержала Анжи. Она громко, во всю пасть, зевнула и подошла к скульптору. Подняла любопытную рыжую голову, высунула длинный ярко-розовый язык и выразительно произнесла: «Ав».

– Собаки? – вопросительно поднял кустистые брови Ркацители. – Неожиданный ход. Надо подумать.

Он стоял посередине комнаты, высокий, крупный, седой, сам – живая скульптура, и напряженно размышлял.

– Да! – снова вскрикнул он. – Я скажу новое слово в прочтении русской истории! Петр Первый и Марфа Посадница. Символ нерушимого единства партии и народа.

– Какой партии, НДПР? – заинтересовался Хреновский.

– Молчи, невежа! – прогремел художник. – Марфа Посадница была представительницей одного из первых прообразов политических партий. Петр же, наш великий и могучий Петр, делал все для того, чтобы русский народ встал на одну ступень с образованными народами Европы.

– Слушай, Зураб, – нимало не смутился Хреновский. – А может, все-таки наоборот? Марфа, как женщина из народных глубин, пусть символизирует народ, а Петр – правящую партию. Мне кажется, такая трактовка в нынешней политической ситуации более уместна.

– Думаешь? – Ркацители пожевал сухими губами. – Пожалуй. А впрочем, – он снова пристально взглянул на застывших детей, – какая разница? Если народ и партия едины, кто из них кто – не так уж и важно.

– Гениально! – выдохнул восхищенный ЕВР.

– Да-да, – согласился скульптор, – конечно. – Его мысли, это видели все, парили уже не здесь. Их высокий полет вершился в неведомых, недоступных обычному сознанию далях и весях. – Бойль и Мариотт! Станиславский и Немирович-Данченко!

– Минин и Пожарский, – робко подсказала Ника.

– Именно! – внимательно посмотрел на нее Ркацители. – Марфа и Петр будут тоже стоять на Красной площади. И своим величием затмят эти уродливые, низкопробные фигуры!

– Постойте… – Ника, получившая нежданное одобрение, осмелела. – Но они же – дети! Они – маленькие!

– В этом и есть гениальность моей находки. – Мэтр снисходительно махнул рукой. – Кому нужны штампы? Кому нужны взрослые, отягощенные пороком лица? Нет, я вылеплю Петра и Марфу именно детьми, с чистым, невинным челом, на котором будет запечатлена вся их будущая великая судьба! Начнем прямо сейчас!

– Но у Петруши рука в лангетке… – робко вставил ЕВР. – А снимут лишь через неделю.

– Неважно! – Голос скульптора гремел, как духовой оркестр на параде. – Сломанная рука – тоже символ! Он означает, что с самого детства этот гигант мысли делал все своими руками! А Марфа, – он вперился немигающим взглядом в испуганную девочку, – Марфа должна быть со сломанной ногой!

– Зачем? – обмерла Ника.

– Милочка, – наставительно поднял палец мэтр, – искусство требует гармонии символов!

Марфа – это народ, и этот народ болен! Он не может идти семимильными шагами в правильном направлении, потому что его быстрые ноги сломала продажная чиновничье-олигархическая клика. – Ркацители трагически сжал губы, выдержал паузу. – Но народ выздоровеет! – вдруг оглушительно, точно сто военных оркестров, загремел он. – Кости срастутся! Он встанет на обе ноги. И тогда – держись, Россия! Тебя ждет великое будущее!

Хреновский смахнул скупую восторженную слезу. Похоже, из всех присутствующих он – единственный – в полной мере осознал величие замысла гениального Зураба. Остальные потрясенно молчали.

– Не хотите ли вы сказать, – первой пришла в себя Ника, – что Марфиньке надо сломать ногу для реализма?

– Не надо, – тихонько заныла девочка, – не хочу…

Петр же, напротив, обрадовался:

– Ага, вот тогда узнаешь! И дразниться не будешь.

Девочка развернулась и изо всей силы треснула брата по голове. Анжи и Дарик весело запрыгали, подозревая, что началась общая веселая игра.

– Значит, так, – решительно выступила Ника, – вы как хотите, а я категорически против! Что за искусство такое, когда надо дите мучить? Только через мой труп! – Она подошла к двойняшкам и крепко прижала их к себе, наглядно подтверждая сказанное..

Мэтр посмотрел на Нику с удивлением и жалостью.

– Кто это? – задумчиво спросил он.

– Няня… – растерянно объяснил ЕВР.

– Хорошая композиция, – продолжал разглядывать Нику и детей Ркацители. – Мать-Родина благословляет своих детей на подвиг, предчувствуя их трагическую судьбу…

ЕВР наконец пришел в себя:

– Может быть, мы обсудим все за ужином? Прошу! – И он открыл двери в столовую.

Первыми повскакивали собаки, за ними двинулся мэтр. Общее торжественное шествие нарушил громкий телефонный звонок.

– Не бойтесь! – чмокнула двойняшек Ника. – Я вас в обиду не дам! – И направилась к телефону.

Звонил Вовчик. Голос его звучал радостно, но одновременно несколько тревожно. Сообщив Нике, что должен уехать из страны по срочным делам, брат, смущаясь, попросил:

– Сшей еще парочку… Не заказывать же мне у портного!

– Конечно! – сразу поняла Ника. – Что там пару-тройку, я тебе дюжину сострочу! Не стирать же каждый день одни и те же!

Подобное искреннее взаимопонимание сестры чрезвычайно обрадовало Вована.

– А когда пошьешь? Я завтра вечером улетаю, успеешь?

– Ой, Вовчик. Я бы и сегодня сшила. Да у нас гости! К ЕВРу Ркацители заявился, а с ним Хреновский!

– Пристает? – быстро спросил Вовчик.

– Пытался…

– Так, сейчас я их выставлю!

– Ой, не надо! – испугалась Ника, представив, какой трагедией это будет для ЕВРа. – Скульптор к Ропшину по серьезному делу!

– Вот пусть делами и занимаются, – отрезал Вован и бросил трубку.

Ника едва успела войти в столовую, как снова зазвонил телефон. На этот раз – мобильный Хреновского. Депутат глянул на дисплей и тут же поднес трубку к уху:

– Весь внимание, Владимир Владимирович! Рад, очень рад!

– Путин, что ли? – прошамкал набитым ртом Ркацители.

Хреновский отрицательно помотал головой, глубокомысленно поднял глаза к потолку, показывая: бери выше. Несколько секунд внимательно слушал телефон, потом вытянулся по стойке «смирно»:

– Понял! Слушаюсь! Будет сделано. Засунул телефон в карман, тяжело осел на стул, хрустящей крахмальной салфеткой вытер мигом вспотевшее лицо.

– Кто? – с интересом снова спросил скульптор.

– Вован Орский, – задумчиво проронил Хреновский.

– А-а… – уважительно и понимающе протянул Ркацители. – Понятно…

За все оставшееся время депутат не взглянул на Нику ни разу! Был непривычно тих и задумчив. Разговор как-то сам по себе ушел от темы новой скульптуры и наконец завязался вокруг того, о чем ЕВР так страдал, – его творчества. Ника потихоньку отправила из-за стола детей, следом улизнули собаки, а потом – и сама Ника. Все-таки обещание, данное Вовчику, надо было выполнять, а времени оставалось не так уж и много. Не ехать же брату за границу без трусов!