Валентина Гончаренко - Чародей

Когда со мной жили сестры, в квартире не было места, чтобы устроиться с работой на ночь. Приходилось мерзнуть зимой в учительской, а три ночи — в пятницу, субботу и воскресенье — я устраивалась в Софьиной комнатке, там и ночевала. Тепло. Тихо, никто не мешает, и я никому не мешаю включенным светом. Под кроватью, в посылочном ящике хранилась стопка моего постельного белья, за ящичком — запасные тапочки. Вот и сегодня я забежала сюда на несколько минут, поменяла простыни, налила свежей воды в чайник, в шкафик упрятала тарелочку с мамиными оладьями,

баночку айвового варенья на свекольном сиропе. Приду поздно, пока буду раздеваться, вскипит на электроплитке чай, сделаю пару глотков и нырну в постель. В предчувствии этого наслаждения я открыла дверь в коридор перед комнаткой и вдруг слышу:

— Почему ты не сказала, что ночуешь здесь? Почему утаила? Не веришь мне? Ведь веришь! Ну, что ты делаешь со мной, лебедушка моя ясная! Никуда я не пойду! Ты жена моя, и точка! Хоть чай у тебя есть? Есть. Напои мужа чаем…

Подхватил меня на руки, крепко прижал к себе и хрипло спросил:

— Боишься?

Я солгала, отрицательно покачав головой.

— Удивительно, но я тоже нисколечко не боюсь!

— Врешь, тоже сильно боишься!

Он вопросительно фыркнул, и мы облегченно рассмеялись.

— Не обижу, родная… Никогда не обижу… Лебедушка моя ясная…

Проснулась, когда родные сильные руки с любовной осторожностью вынули меня из постели. Открыв глаза, встретила восхищенно- любящий взгляд Юрия.

— С добрым утром, жена моя обретенная, — ласково целуя, легкий и сияющий, понес меня по комнатке. — Лебедушка моя ясная, зорька светлая каждого дня, и премудрая и прекрасная Богом посланная мне жена.

Запоздалый ужас перед случившимся, предчувствие надвигающихся бед и полное бессилие перед его неограниченной властью надо мной выдавили слезы.

— Ну, не надо, не надо, родная! — повторил он с той же сияющей улыбкой. — Мы нашли свою судьбу… и она будет счастливой… Верь мне, жена моя любимая! Ну, улыбнись же! И поцелуй мужа…

— Как же ты пойдешь на уроки небритый? — спросила я, счастливо улыбаясь мокрыми глазами.

— Сейчас побреюсь. В столярке у Ивана мы храним запасную бритву. А ты не торопись. Еще час до звонка. Чай свежий. Я уже подкрепился, оладышки разогрел, ешь, пока горячие. Вода для умывания теплая. Сначала позавтракай, потом собирайся. А я пошел. Скоро все будут.

Оглянулся у порога, вскинул кулак — дескать, держись, поцеловал глазами и шагнул в коридор по-хозяйски, уверенно и деловито.

В учительской встретила обычный веселый разговор, обычные шутки. Затем обычный звонок, и мы разошлись по классам. А день у меня необычный. Я стала женой изумительного человека и сделалась сама для себя изумительной. В конце второй смены мы снова засели за доклад, Юрий взялся за эффектно — патриотическое заключение, я углубилась в журнал "Народное образование", чтобы создать достойное вступление. В субботу, без Софьи, у нас по пять уроков, ни одного "окна", перед этим бурная ночь, тысяча дел в течение дня, и хватало сил просидеть еще шесть часов, роясь в журналах и исписывая новые страницы найденными соображениями. Молодость… Золотая пора…

Мне показалось, что никто в учительской не заметил, что мы с Юрием преодолели свой Рубикон и вступили в опасную неизвестность. Ошибалась. Иван заметил. Войдя в класс, где мы работали, он бесцеремонно оглядел нас и с понимающей улыбкой и поздравил Юрия взглядом. Я догадалась и покраснела. Юрий защищающе обнял меня, показывая, что такое игривое поздравление неуместно вообще, а в моем присутствии тем более. Иван тут же сконфуженно удалился.

Я расстроилась, но работать нужно. До ужина мы успели собрать разрозненные части написанного в одно целое и увидели, что в полчаса нам не втиснуться… Сокращение и редактирование отложили на завтра. Благо, в нашем распоряжении будет целый день.

Сегодня можем погулять подольше, но в тот вечер мы мало ходили. Все время провели на нашем камне. Он вполголоса пел, а я, сидя у него на коленях, слушала. "Живет моя отрада в высоком терему"… "Имел бы я златые горы"… "Очаровательные глазки"… Последнюю песню, горестное сетование девушки, обманутой любимым, он переделал на свой лад. Вместо слов: "Да, я терпела муки ада и до сих пор еще терплю, мне ненавидеть тебя надо, а я, безумная, люблю", — он пел: "Да, я терпел все муки ада и до сих пор еще терплю, мне ненавидеть тебя надо, а я, дурак, боготворю". Безысходную печаль заменил сожалением, в котором не столько горя, сколько удивления перед собственным не очень разумным поступком. Юрий превратил это сожаление в шутку, очень рассмешившую нас. Муки ада — это наши бдения над докладом, работая над которым, Юрий страдал от жгучего желания приласкать милую и невозможности выполнить это желания по ее запрету. Должен был возненавидеть притворщицу, а он, наоборот, боготворит ее. Ну, не дурак разве! Полный дурак, но, между тем, очень счастливый дурак, чем Юрий гордится.

Хотя предстоящую ночь мы снова проведем семейно, он по обычаю остановился возле калитки и подставил щеку: дескать, погладь и порадуй.

— Благородство в твоем стиле. Надеешься на мое благородство, "долгожданный мой шалопаюшка, обаятельно — смелый злодей, уцелевший на фронте журавушка, Богом посланный мне чародей?"

И снова не угодила.

— Какой я тебе журавушка?

— Самый натуральный. Длинноногий. Хлюпаешь по нашему болоту и выуживаешь нас, глупых лягушек: какую-то приласкаешь, какую-то пожалеешь и отбросишь, какую-то проглотишь вместе с лапками.

— То есть тебя?

— То есть меня…

— Дура ты, моя лебедушка. Ты слышала — лебедушка, а не лягушка! Много чести! Для лягушек, я хотел сказать! Все наоборот. Это ты меня проглотила. Десять дней, как проклятый, собачился над этой писаниной, и ничего! Доволен! Даже счастлив! И все ради того, чтобы побыть с тобой подольше, чтобы у тебя появилось больше времени посидеть со мной на камне… Перестал быть шалопаем, почувствовал, вроде крылья пробиваются….

— Брось на себя наговаривать. Выпивоха и шалопай — это не твоя суть. Это чужой налет, чужая шкура. Она зачем- то тебе понабилась, а сейчас стала мешать, вот ты и сбросил ее… Никакой метаморфозы не произошло…Ты сам нашел себя. а приписываешь мне какие — то заслуги… Понял?

— Понял и повторяю: ты спасла меня.

Своим преклонением он сотворил из меня прекрасную даму и служил мне как верный рыцарь. Наши отношения быстро перестали быть секретом для коллектива. Преданность Юрия создала надо мной ореол обретенного счастья при женской чистоте, погасив возможность каких-либо кривотолков и осуждений. Иван перенял от Юрия рыцарское отношение ко мне. В глазах коллег я вознеслась на недосягаемую прежде высоту, и мой страх перед необъяснимой властью Юрия надо мной постепенно рассеялся. Исчезло и опасение, что скоро могут нагрянуть великие беды.