Ирвин Уоллес - Чудо

— Ты там потише, потише. Не ровен час, в Лурде услышат. Хотя, если честно, я хотел поговорить как раз о научных чудесах, творцом коих являешься ты.

— Об этом — сколько угодно, Поль,— проговорил Дюваль.— Ну, что там у тебя?

— Насколько мне известно, ты забросил стандартную хирургию по поводу саркомы и вместо этого сосредоточился на экспериментах по замене отдельных генов, на генной инженерии…

— Позволь тебя слегка поправить,— перебил его Дюваль.— Да, я отказался от стандартной Хирургии как неэффективной или, если угодно, недостаточно эффективной. Однако я не утратил приоритетного интереса к саркоме. Я действительно по уши занят генетическими экспериментами, но, заметь, главным образом теми, которые имеют отношение к лечению саркомы.

Уже неплохо, подумал Клейнберг.

— Я ознакомился кое с какими статьями, с опубликованными тобою материалами об опытах над обезьянами, кроликами, мышами. Похоже, ты добился неплохого прогресса.

— Гигантского,— снова поправил его Дюваль.— Налицо гигантские достижения в возможностях по замене дефектных генов здоровыми. В двух работах за этот год…

— Я только что просмотрел твою последнюю публикацию, Морис, и мне достаточно одного твоего подтверждения, что технологии замены генов достигли невиданных высот.

— Подтверждаю,— тут же заявил Дюваль тоном, в котором не было и тени сомнения.

— Отлично. Перехожу к сути. У меня к тебе три вопроса. Если я получу на них нужные мне ответы, то задам четвертый. Готов?

— Валяй.

Первый вопрос был предназначен для предварительной разведки местности.

— Проводил ли ты хоть раз на нынешнем этапе опыты по модификации и замене генов у человека, страдающего саркомой?

— Еще нет. Но я успешно проводил другие трансплантации генов. Работал в области, где первопроходцем стал доктор Мартин Клайн в тысяча девятьсот восьмидесятом году в Калифорнии. Я лечил больных бета-талассемией — потенциально смертельным заболеванием крови. В этих случаях мною были проведены эксперименты по замене генов, введению здоровых генов в дефектные клетки. И степень успеха была потрясающе высока.

— Хорошо, тогда второй вопрос,— продолжил Клейнберг.— Мог бы ты провести операцию такого типа в случае с саркомой?

— Несомненно. Надеюсь, такое мне когда-нибудь удастся. Ведь это именно та область, в которой я экспериментирую. Это тот самый завершающий шаг, к которому я готовлюсь. И я бы вполне мог пойти на него.

— Вопрос третий. Каковы были бы, с твоей точки зрения, шансы на успех? Можно ли надеяться на полное выздоровление пациента?

— Если исходить из того, что в остальном состояние пациента стабильное, то почему бы и нет? Я бы сказал, что шансы на успешную операцию и полное выздоровление составляют примерно семьдесят процентов.

— Неужели столь высоки? — не смог скрыть удивления Клейнберг.

— Я привожу консервативную оценку, Поль. Да, не ниже семидесяти.

— Мой последний вопрос вовсе не был последним. Это просто возглас удивления, радостного удивления. Вот мой четвертый вопрос и, наверное, самый важный. Не мог бы ты провести такую операцию на пациенте, которого я сейчас наблюдаю? Причем провести как можно скорее.

— Что ж, скажи только когда, и я как-нибудь утрясу свой график. Конечно, при том условии, что сам пациент согласен полностью и безоговорочно.

— Согласия у меня еще нет,— признался Клейнберг.— Прежде чем разговаривать с пациенткой, я хотел поговорить с тобой. Допустим, согласие уже имеется. Когда, самое раннее, ты смог бы приступить к делу?

— Та-ак, что у нас сегодня? Какой день?

— Четверг,— подсказал Клейнберг.

— Занят, знаешь ли, по уши. Но я всегда занят. Наверное, лучше всего был бы уик-энд. Точнее, воскресенье. Да, это можно было бы организовать в воскресенье.

— Не сочти за наглость, но мог бы ты приехать для проведения операции в Лурд? Тут было бы удобнее…

— В Лурд? Почему бы и нет? Я всегда хотел побывать в Лурде, после того как прочитал Карреля.

— Тут и в самом деле необычно — в точности как описал Каррель.

— С удовольствием посмотрю.

— Теперь мне нужно заручиться согласием пациентки. Честно тебе скажу, Морис, я не до конца уверен, что это мне удастся. Но я приложу все силы. Эта женщина серьезно больна, однако по причинам личного характера врачебное вмешательство может быть встречено в штыки. Ладно, там видно будет… А пока я ее уговариваю, тебе, наверное, было бы желательно загодя ознакомиться с ее историей болезни.

— Разумеется.

— История собрана пухлая. Досье охватывает пять лет, вплоть до вчерашнего обследования, проведенного мною. Мы сделали рентгеновские снимки. Случай и в самом деле уникальный. Совестно, конечно, загружать тебя такой кучей материалов, не зная определенно, получится ли у нас довести дело до конца.

— По этому поводу не переживай. Мне самому интересно взглянуть на ее историю болезни.

— Спасибо. Вот что я, пожалуй, сделаю: отправлю свою медсестру Эстер Левинсон самолетом в Париж вместе с досье. А она утром принесет его тебе в кабинет.

— Великолепно.

Но одно обстоятельство все же продолжало беспокоить Клейнберга, и он не мог решить, стоит ли откровенно поведать о своей тревоге или лучше держать ее при себе. В конце концов он принял решение снять камень с души.

— Знаешь, есть еще одна вещь…

— Слушаю тебя, Поль.

— Меня преследует мысль о том, как ты можешь быть настолько уверен в методе замене генов у человека, хотя ранее ни разу не практиковал это на людях.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание. Доктор Дюваль, обычно быстро и прямо отвечающий на все вопросы, в данном случае, видимо, не имел готового ответа. Пауза затянулась. Клейнберг ждал.

— Что ж,— наконец проговорил доктор Дюваль,— я… я могу дать тебе удовлетворительный ответ. Но то, что я тебе скажу, должно остаться строго между нами. Открою тебе один секрет, очень серьезный.

— Обещаю: это останется между нами. Даю слово.

— Я тебе верю,— произнес Дюваль.— Почему я так уверен в том, что мой метод замены генов может сработать у человека? Потому что он уже сработал у человека, а если точнее, у трех человек. Ранее я тебе солгал, сказав, что экспериментировал только на животных и никогда — на человеке. Полтора года назад я применил процедуру замены генов к трем безнадежно больным за пределами Парижа. У двоих из них была саркома. Все не просто не погибли при этом, но сегодня живы-здоровы.

Клейнберг едва не лишился дара речи.

— Боже мой, Морис, я и подумать не мог… Ну, поздравляю тебя, старина. Да тебя к Нобелевской премии представят, едва лишь узнают об этом. Это же… это настоящая революция!

— Спасибо, дружище, спасибо. Только никто никогда об этом не узнает. Если станет известно, что я действовал без предварительного разрешения со стороны всяких там медицинских комитетов и комиссий по этике, мне сильно не поздоровится. Нет, процедура эта не будет утверждена еще лет десять, если не дольше, пока все эти комитеты не изучат досконально, насколько она применима для людей. Вот когда они дадут «добро», тогда ее и можно будет практиковать в открытую. А тем временем множество хороших людей, которых можно было бы спасти, к сожалению, обречены на смерть. Сам понимаешь, Поль, в медицинской политике осторожность и рассудительность — на первом месте.