Роман Перин - Руна жизни

— Хорошо, попробую ответить в меру своего понимания и честно, а то Моисей, бывший моряк, повидавший многие страны с изобилием нашего дефицита, завалит меня вопросами, как плохого студента. Так вот, на оборонку у нас действительно идёт до пятидесяти процентов бюджета, но это не объясняет дефицита туалетной бумаги или бетона и досок в стране лесов и невероятных залежей полезных ископаемых. Это даже не объясняется системой управления — плановое хозяйствование, оно даже в капиталистических странах плановое, на рынок никто лишнее выбрасывать не будет. Всё упирается в конкретных исполнителей и в систему наказания плохих чиновников. Если назначать людей на должности директоров заводов и фабрик, исходя не из их профессиональных знаний и деловых качеств, а из партийной принадлежности, то, конечно, эти предприятия хорошо работать не будут. Если завалившего производство самодура не наказывают, как уголовного преступника, а с завода переводят на другой завод и только потому, что он член партии со стажем, ну разве такая система способна работать эффективно? И действительно, у нас очень много врагов, даже не у партии, а у страны, в недрах которой несметные богатства плюс просторы, их пьянящие. Эффективно в нашей стране может управлять только сильная и умная власть. Русскому народу надо давать работу и за неё хорошо платить, но нельзя давать лишнюю волю. Наш народ большой ребёнок, он без родительского присмотра или дом спалит, или ноги переломает. Конечно, изменения и реформы нужны, нужен рынок. Но делать нужно всё очень осторожно, шаг за шагом. Иначе обманут и обворуют. Я ответил, Моисей?

— Насчёт доверчивости народной, это вы точно подметили. Я знаю, что многого вы сказать не можете, но сказанного мне, старику, достаточно для понимания и терпения, а вот молодёжь вряд ли поймёт. Боюсь, что пойдут они за проходимцами и обязательно будут обмануты…

«В архиве Кремля сохранилось сочинение 18-летнего Андропова, посвящённое творчеству Владимира Маяковского. Юра, в частности, пишет: "Февральская революция породила погромы и своры чёрных сотен. "Черт вас возьми, черносотенная сволочь!" — восклицает Маяковский". В общем, стоит ли говорить, что у семьи Андропова была масса веских причин сменить прописку и до неузнаваемости изменить историю происхождения Юрия Владимировича. После двух погромов сбежишь не только на Кавказ. Видимо, эти переживания и заставили родственников Юрия Владимировича придумать легенду для сына, которому ещё жить и жить при новом режиме, с легкостью ломавшем судьбы миллионов людей. Время "с двойным дном" порождало легенды. Перед нами — только одна из них. Сколько ещё таких вот "двойных" биографий таят кремлевские архивы?…».

Денис Бабиченко (www.itogi.ru)

Как и условились, Базунов подъехал в девять и остановил «Москвич» в тридцати метрах от центральных ворот. Открыв окна, он наслаждался влажным воздухом парка и шёпотом мелкого дождя. Из релаксации его вывел громкий удар по крыше машины. Базунов вышел и увидел на крыше ворону, которая с усердием пыталась оторвать клювом массивную гайку, болтающуюся на её лапе. Базунов оценил ситуацию и, быстро схватив птицу двумя руками, сел в салон. Включив свет, он увидел, что гайка держится на толстой рыболовной леске. Ворона после слабого сопротивления и долгого молчания громко, но неуверенно сказала «карр».

— Я надеюсь, это было «здрастье», — увлечённо распутывая леску, прошептал вороне на ухо Базунов. Ты мне всю конспирацию нарушила. Молчи! Я тебя распутаю и отпущу.

Базунову показалась, что ворона поняла его слова и перестала сопротивляться. Наклонив голову набок она, смотрела на руки освободителя.

— Ну вот, курносая, ты свободна. Надо же какая у тебя старая гайка — четырёхгранная, а сейчас шестигранные гайки; антисемиты считают, что это еврейские происки. А, курносая?

Базунов уже хотел отпустить ворону, но вдруг заметил, что её правое крыло неестественно смещено и, вздохнув, нравоучительно заговорил:

— Ну, подруга, ты не только запуталась, ты ещё и крыло сломала. И где тебя угодило в такую переделку попасть? Ладно, будем лечить, но не сейчас. Тут, может, судьба государства решается, а ты все карты можешь спутать, — Базунов открыл бардачок и, убедившись, что ворона в него помещается, сунул её туда и закрыл крышку.

В это время возле машины послышались шаги. По аллее шла пожилая пара ленинградских интеллигентов. Базунов узнал типичный «одесский говор», который евреи старого поколения неизменно носят с собой и достают его, когда оказываются в своём кругу. Это наверняка была семейная пара, уже справившая золотую свадьбу. Жена отчитывала мужа: «Яков, тебе сколько лет? Тебе восемьдесят три года! Нет тебе не восемьдесят три года! Тебе восемь лет и три месяца. Кто просил тебя спорить с рабби? Кому есть дело, что ты доктор наук. Ты уже не на должности, ты простой советский пенсионер, ты ничего не можешь. Я прощала тебе всех совращённых студенток, я простила тебе твою странную дружбу с этим Борей. Но я тебе не прощу эту выходку безбожного советского еврея…». Яков решил защищаться и козлиным голоском запел: «Укусила кошка собачку за больное место, за схрачку…».

Уже вдали жена визжала: «Ты, Яков, глуп, как гой. Не зря моя мама подозревала, что ты не чистокровный еврей…».

Базунову показалось, что этот блудливый Яков выступал у них в Обществе «Знание» с лекцией «Роль семьи в системе коммунистического воспитания детей».

Внезапно в окне двери появилось хитро улыбающаяся лицо Людвига Ивановича:

— И ты, мой друг, ездишь на этом ведре, — театрально продекламировал Людвиг Иванович, открывая дверь «Москвича». — Ну, выйди, конспиратор, я тебя обниму!

Базунов вышел, и давние приятели застыли в объятиях. Чернин наблюдал за сентиментальной сценой, держась за чахлую берёзку, слегка покачиваясь вместе с ней.

Через двадцать минут они уже сидели в большом зале на уютных дубовых креслах с изящными подлокотниками в виде сползающих змей за маленьким карточным столиком начала двадцатого века, покрытого клеёнчатой картой Ленинградской области. На столе стояли бутылка «Столичной» и бутылка армянского пятизвёздочного коньяка. Три узенькие рюмочки из зелёного стекла на тонких ножках с узорчатой огранкой были ровненько расставлены на серебряном подносе, тоже не пролетарского происхождения, а в центре подноса лежала огромная ветвь тёмного, крупного винограда. Четыре горящих свечи на бронзовом подсвечнике окончательно завершали таинственную картину. Базунов в торжественной тишине открыл коньяк и, окинув взором затихших друзей, громко заговорил:

— Друзья, мы собрались, чтобы обменяться мнениями, и от искренности нашего общения может зависеть многое, — огромная тень Базунова падала на стену и потолок зала. Чернин и Людвиг Иванович смотрели не на говорящего приятеля, а на его тень, причудливо скользящую по всему пространству десятиметровых стен и большого потолка-купола, расписанного на какой-то библейский сюжет блёклыми красками.