Мюррей Бейл - Ностальгия

Занятно, как в группе отдельные личности в силу каких-то причин выделяются, а остальные смешиваются с толпой или даже отступают на задний план. Изначально-то никто друг с другом не знаком. Я вот про бразильского доктора напрочь позабыл. А ведь при нем и жена была, настоящая красавица; говорила мало, только кивала да улыбалась. Некоторые согруппники, вроде долговязого англичанина, запоминаются благодаря своим вечным жалобам. Помню, он был единственный, кто ходил в перчатках (желтая замша на шерстяной подкладке). Была в группе еще одна дама, лет сорока пяти, — лицо ее я помню крайне смутно. Она намертво вцеплялась в друзей — в частности, в старую деву с густым баритоном (и с фотокамерой). Прочие заявляли о своем присутствии уже одним своим молчанием, вызывая вопросы и приковывая взгляды. Любопытно, как отдельные люди постепенно притягиваются друг к другу: сперва в разговоре, затем берут за привычку усаживаться рядом за столом и в транспорте, а потом и ходят вместе полюбоваться на очередную достопримечательность, здание или музей. Группа распадается на мелкие подгруппки. Не прошло и недели, как большинство из нас уже молча досадовали на хмурого американца и его жену и ребенка, что в очередной раз заставляли всех ждать — в автобусе или за столом. В путешествии все мы быстро устаем; возможно, причина тому — постоянно обостренное внимание, повышенно чуткое восприятие. Это — череда анекдотов, зримых и личных. Ближе к концу поездки долговязый англичанин поведал мне, что несколькими месяцами раньше его бросила жена, вот он и решил отправиться в заграничное турне. Две нью-йоркские девчушки оказались ужасно славными. Одна — актриса: ну как, скажите на милость, можно было ее позабыть?

Наташа ехала стоя в передней части туристического автобуса и, наклоняясь, показывала на памятники великим людям и на их сохранившиеся дома. Нос Гоголя сочился талым снегом. В России, входя в общественное здание, полагается сдавать верхнюю одежду старику-гардеробщику. В грезах о России мне часто видятся пальто — целые ряды тяжеленных пальто и шуб, и старики, их забирающие; либо темные, закутанные фигуры в обледенелых парках.

В Хитроу мы пожали друг другу руки — и разошлись в разные стороны. Немногие — как, например, профессор и актриса — обменялись адресами. Интересно, довелось ли им когда-либо свидеться снова?

Иногда мне вспоминается и группа — но группа как единое целое; никто не выделяется из общей массы. Пожалуй, это только естественно. Мне скорее видятся длинные, утопающие в метели здания, грязный снег и лед и то, как мое растревоженное любопытство накалилось до должного предела. Обрывки общеизвестных фактов и образов никак не связаны с обширными пространствами и бескрайним небом. Холод и чужеродность в этом смысле сработали чем-то вроде консервантов. Отдельные лица согруппников поблекли, истаяли; имена позабылись.

В аэропорту их встретила гид, круглолицая толстушка; представилась Анной. Когда она улыбалась — а улыбалась она при каждом вопросе и перед каждой предусмотренной достопримечательностью, — сверкали зубы из нержавеющей стали, наследие тридцатых. Все равно она милая! Милая, славная женщина! На днях бабушкой стала, как она доверительно сообщила миссис Каткарт. И улыбнулась. Что до Джеральда, она терпеливо прошла с ним весь длинный русский алфавит, оживляясь при каждой букве. Что до Дуга, неважно, что там с Анной и прочими русскими, но он из кожи вон лез, лишь бы лишний раз сказать «хэлло», этак весомо, давая понять, что никто ни на кого не в обиде, да, есть на свете коммунисты, да, этот факт приходится признавать — не без снисходительности.

В парках и на улицах москвичи разгуливали в футболках, брюках, сандалиях с темными носками: согласно последнему коммунистическому стандарту. Многие здешние женщины щеголяли в крестьянских украинских кофточках: на тот момент — последний писк моды. К киоскам с мороженым выстраивались длинные очереди; народ ломился за пивом, так что за бессчетными спинами и ларька-то не разглядеть. В парках бабушки и дедушки, расположившись на скамейках, лениво обмахивались поблекшими газетами. Невесть откуда взявшиеся оркестры играли на исцарапанных трубах.

— Прежде чем отправиться на Красную площадь и в наш Кремль, попробуем-ка сначала заглянуть сюда, — возвестила Анна, щелкнув пальцами.

Группа стояла перед внушительной охряно-желтой стеной некоего особняка на Боткинской улице. Ни дать ни взять римские окраины: такие же металлические ставни, такие же величественные габариты. До 1917 года здесь размещался широко известный бальный зал.

— У нас есть много на что посмотреть сверх того, что печатают на календарях и открытках, — продолжала Анна. — Как там у вас говорится? «Двойное дно»? Да, верно. — Она вновь сверкнула зубами; щелочки глаз почти исчезли. — Один из наших соотечественников сравнил музеи с чащобами: очень мило, вы не находите? Наши Красная площадь и Кремль останутся в веках.

— Не слишком-то на это полагайтесь! — сострил Гэрри.

Кое-кто обернулся: боже, ну как можно быть таким хамом! Впрочем, Кэддок, как всегда, с исторической справкой не задержался.

— Кремль бы ват несколько раз сожжен до основания враждебными племенами.

Дуг хлопнул себя по лбу.

— Открытки!

— Я себе сделала пометку, — кивнула миссис Каткарт. И объяснила Анне: — Мы намерены послать друзьям открытки с видами вашей страны.

При этих словах миссис Каткарт не улыбнулась, давая понять, что награда, по сути дела, преждевременна.

В этот самый момент Шейла заметила на другой стороне улицы человека с газетой «Правда» в руках — как две капли воды похожего на того, что выглядывал из-за колонны с каннелюрами в гостиничном фойе. Она внимательно сощурилась, но не сказала ни слова и побрела вслед за группой.

Филип Норт с Джеральдом пытались перевести слегка покосившуюся вывеску над входом:

ЦЕНТР ТЯГОТЕНИЯ

— «Центр», — с трудом разобрал Джеральд, шевеля губами.

Хитроумный автомат, срабатывающий при опускании копейки, пропустил их через турникеты. Сквозь стеклянный корпус было видно, как медный диск катится под уклон, приводя в движение стальные рычаги: ют монетка провалилась в щель, высвободила пружины и горизонтальный храповый фиксатор — и замигали лампочки.

Внутри было темно и прохладно: какое облегчение! Правительственное здание как-никак.

Анна присела на стул и вытерла платком шею. И передала своих подопечных постоянному главе министерства: тот с самого начала находился тут же. Эти двое так хорошо знали друг друга, что даже поздороваться не потрудились.

У этого славянина с характерно раскосым взглядом одно из бледно-голубых глазных яблок свободно и бесконтрольно вращалось в заглубленной глазнице. Во всем остальном лицо его оставалось недвижным, исполненным безысходной скорби. Столько всего в жизни приходит — и уходит! Из носа у бедолаги все время текло; время от времени он поправлял дело тыльной стороной руки; пиджак и черные брюки были ему заметно малы. С другой стороны, он явно вжился в свою роль. Работа стала для одержимца самоцелью. Центр был областью знания с четко очерченным периметром — в каком-то смысле провинцией. Как, улыбаясь, заметила Анна: