Вильям Козлов - Солнце на стене

Мы помахали пилоту, и вертолет улетел. Непривычно тихо вокруг. Гул мотора растворился вдали. Примолкшие птицы несмело загалдели. После вибрирующего вертолета приятно ощущать твердую землю. Когда я покидал эту хитрую штуку, которая могла останавливаться в небе, как полосатая оса над цветком, я всегда испытывал облегчение.

Вольт уже успел отрастить бороду, да и я с неделю не брился. Прозрачные глаза начальника археологической экспедиции весело смотрят на меня.

— Мне эти пещеры еще в Москве снились, — говорит он. — Хотя вообще-то Елизаров фантазер… Он утверждал, что собственными глазами видел в Борисовских пещерах рисунки — медведь, мамонт и зубр. Была снаряжена экспедиция. Это оказались не рисунки, а копоть на стенах и сводах. Копоть от костров, которые жгли охотники. Правда, он нашел в тех местах грубо вытесанного из камня идола явно азиатского происхождения… Как он мог попасть сюда?

— Тем более что тогда вертолетов не было… Пленные арабы могли тайно вытесать своего идола?

— Елизаров тоже придерживался такого мнения.

— А вы?

— Я не видел этого идола.

Мы выкурили по сигарете и, поудобнее расположив на спине рюкзаки и снаряжение, двинулись в путь. Нам предстояло обследовать подступы к Белым горам, где недавно были обнаружены пещеры. Их нашел Вольт Петрович в то время, когда я сдавал экзамены в университете. Он приглашал меня принять участие в Зауральской экспедиции. Покончив с экзаменами, я срочно выехал к нему. На заводе предупредил, что сразу после экзаменов ухожу в экспедицию. Пришлось использовать и свой законный отпуск. Впрочем, я не жалел. В экспедицию с Вольтом мне давно хотелось. И вот уже вторую неделю бродим мы с ним по Уралу. Это малообследованный район, и по некоторым признакам Вольт убежден, что здесь нас ждут интересные открытия.

Он шагает впереди. Глядя на его маленькую фигуру, увешанную снаряжением, я уж в который раз поражаюсь его выносливости. Вот так, не прибавляя и не убавляя шага, он может пройти за день тридцать — сорок километров. И это не по утоптанной тропе, а по целине, по которой до нас не ступала нога человеческая. В эти глухие места даже охотники не забредают. И зверь здесь непуганый.

Лес скоро кончается, и мы идем по залитому солнцем гористому плато. Впереди маячат Белые горы. На самом деле они красноватые, с желтыми прожилками. Ступеньками растут на них сосны, ели, пихта. Чем выше мы поднимаемся по пологому склону, тем деревья становятся мельче, чем их равнинные собратья.

А на самых вершинах, в расщелинах красноватого камня, шевелится на ветру чахлый кустарник.

Мы идем на некотором расстоянии друг от друга и почти не разговариваем. Мерно покачивается перед моими глазами пухлый рюкзак Вольта. Поблескивают стволы охотничьего ружья. Хорошо бы на ужин подстрелить зайца. Нам уже несколько штук попалось, но Вольт даже ружье с плеча не снял.

Когда пробираешься по незнакомой тропе, разговаривать не хочется. В такие часы хорошо думается. Ноги твои ритмично ступают след в след, поскрипывают заплечные ремни, шуршат под толстыми подошвами крепких башмаков беловатые камни. Зелеными кустиками торчит высокая трава. Выветренные обломки скал то и дело преграждают дорогу. Это останки древних, разрушенных ветром гор. Горы тоже умирают. Правда, их век исчисляется миллионами лет…

Я думаю об Оле.

Всего один раз встретились мы с ней после возвращения из деревни. На пляже. Перед моим отъездом.

Произошло это так.

Мы с Уткиным лежали на горячем желтом песке и лениво переговаривались. Городской пляж жил своей беззаботной жизнью: одни загорали, изредка переворачиваясь со спины на грудь, другие купались, третьи в сторонке играли в волейбол. Уткин захватил на пляж альбом и толстый угольный карандаш.

Услышав знакомый смех, я поднял голову: к нам приближалась Оля. Каштановые волосы завязаны в большой пышный узел, в руке голубая шапочка. Парни смотрели ей вслед.

Уткин поднялся навстречу и сказал:

— Здравствуйте, я Уткин.

Оля с удивлением взглянула на него и улыбнулась. Очень уж серьезно и важно произнес эти слова Аркадий.

— Вы хотели мне сообщить свою фамилию? — спросила она. — Я вас не знаю.

— Меня еще многие не знают, — ответил Уткин. — Но я думаю, это дело времени… Я Аркадий Уткин — скульптор.

Уткин загораживал меня, и я, положив подбородок на скрещенные руки, слушал ее голос.

— Я где-то вас видел, — продолжал Уткин. — Вы не стюардесса? Кажется, мы с вами летали в Симферополь?

— Мы с вами никуда не летали, товарищ Уткин, — ответила она.

— Вы в Токио выступали на Олимпийских играх… Я вас там видел!

— Вы были в Токио?

— Нет, не был, — сказал он. — Я мог вас увидеть по телевизору…

— Перестаньте, — сказала она, — это неинтересно.

— Андрей, а ты чего молчишь? — спросил Уткин.

Мы смотрим в глаза друг другу.

— Я ищу Нонну, — сказала Оля. — Ты ее не видел?

— Посмотрите, это не она? — показал карандашом Уткин и уткнулся в свой альбом.

Оля вертела в руках голубую шапочку и ногой выковыривала ямку в песке.

— Она говорила, что пойдет…

— Она пришла, — Уткин показал в другую сторону.

Оля оглянулась и пожала плечами.

— Теперь вон туда посмотрите, — сказал Уткин, быстро орудуя в альбоме карандашом.

— Я буду поворачиваться так, как мне удобно, — сказала она.

Разговор не клеился. Оля надела шапочку и пошла в воду.

— Постойте еще одну минутку! — взмолился Уткин, но она, присев, окунулась.

— Ты знаешь эту милую девушку? — спросил Уткин. — И лежишь, как дурак, на песке… Догони ее!

— Ты молодец, — сказал я. — Тебе раз плюнуть познакомиться с любой девушкой.

Уткин усмехнулся в черную бороду.

— Мой милый, это ведь моя натура.

Я думал, мы больше не увидим Олю. Пляж большой, и она могла выйти из воды в другом месте, но она вышла на берег напротив нас. Маленький Уткин со смешными кустиками волос на плечах устремился навстречу.

— Подарите мне пять минут, — сказал он. — И я, может быть, подарю миру произведение искусства!

Оля легла на песок неподалеку от меня. Уткин раскрыл альбом и принялся набрасывать ее портрет.

Впрочем, Оля не обращала на него внимания и совсем не чувствовала себя скованной. Она сняла шапочку, и сухие волосы, вспыхнув на солнце, упали на плечи.

— Она, как Аврора, вышла из воды сухая, — сказал Уткин.

— Аврора? — спросил я, стараясь не смотреть на нее.

— Была такая богиня утренней зари… Не слышал?

— Я думал, легендарный крейсер, который выпалил по Зимнему, — сказал я. Встал и забрал у Уткина альбом. — Ты никудышный художник… Никакого сходства.

Я с разбегу бросился в воду. И, не оглядываясь, поплыл на середину…

Когда я вернулся, они лежали рядом на песке и мирно беседовали. Я тоже растянулся неподалеку и, глядя на безоблачное небо, стал слушать их болтовню.