Эрвин Штритматтер - Лавка

Но увы! Маленький человек не способен держать язык за зубами, когда откроет надежный способ разбогатеть, именно эта болтливость снова ввергает его в бедность.

Макс идет в трактир, опрокидывает рюмку, начинает важничать, без передыху молоть языком и спьяну роняет изо рта свою тайну вместе с вставной челюстью.

На другой день Максов сын Готлиб тоже приобщается к золотой тайне. Когда отец с шумом-громом ввалился домой, Готлиб проснулся и слышал, как отец доверял тайну золотой жилы ближнему своему, то есть Готлибовой матери.

Когда Ленигков Макс на другой день уходит в шахту, его сын Готлиб демонстрирует мне, своему закадычному другу, золотую жилу. Я выпрашиваю у матери фунтик из лавки и наполняю свой фунтик песком вперемешку с золотом или, если хотите, золотом вперемешку с песком. Я скромно наполняю один-единственный фунтик в убеждении, что и одного фунтика мне с лихвой хватит на всю жизнь, какой бы длинной она ни оказалась.

Фунтик, полный золотого песка, лишает сна моего дедушку. А вы чего ждали? Дедушка намерен после полуночи наведаться к золотой жиле, но эта затея оказывается не из самых удачных: в ближайшие две ночи возле месторождения начинается оживленное движение, там ходят, бродят, бегают, шлепают, копают, роют. Один сельчанин прячется от другого. Едва один вылезет из ямы и украдкой шмыгнет прочь, из ночной темноты вылупится другой, лезет в яму и набивает все мешки и карманы. У памятника погибшим воинам происходит массовое собрание, но не больше чем при одном участнике зараз.

На вторую ночь перед ямой сталкиваются нос к носу окружной голова Румпош и общинный староста Коллатч. Румпош заявляет, будто пришел поглядеть, что это за возня такая у памятника, ибо, если вся эта история с золотом всерьез, необходимо соблюсти интересы государства. Общинный староста Коллатч, оснащенный кожаной сумкой своей жены, тотчас с ним соглашается.

Обер-штейгер Мейхе мягко и с саксонским акцентом разрушает грезы босдомских золотоискателей:

— Обделаться можно со смеху, — говорит он, — это ж надо, как они тащат домой ко́шечье золото. — Никто не станет спорить, что ко́шечье звучит мягче, чем кошачье.

Что бы ни говорили люди о кошачьем золоте, найти его нелегко, хотя бы и в толковом словаре Майера. В статье Кошачье золото сказано: желтоокрашенный биотит, в статье Биотит сказано: см. слюда, а в статье Слюда сказано: биотит распространен как основной или сопутствующий компонент целого ряда вулканических горных пород. Месторождения: Урал, Ост-Индия, Канада, бассейн Лены. Босдом там не упоминается.

Наступает время, когда мы ходим в школу, только чтобы там присутствовать. Мы предоставлены самим себе, нам велят учить наизусть длинные стихи и псалмы, а поскольку никто не спрашивает с нас выученного, мы вообще перестаем учиться. Румпош целый день бегает по селу, должность окружного головы поглощает его без остатка. Каждый день в селе случается что-нибудь, чего раньше никогда не бывало. И все это так или иначе связано с электрификацией.

На длинных фурах возчики доставляют подстриженные стволы деревьев, иначе говоря, электрические столбы. Мы внимательно их осматриваем.

— Неш они их из нашего степу привезть не могли? — спрашивает один.

Но, поскольку на столбах имеются выжженные цифры и таинственные знаки, другой ему возражает:

— Дык они их на фабрике делали.

Покуда просмоленные столбы лежат на земле, мы используем их, чтобы поупражняться в танцах на канате.

И опять происходит нечто новое: в Босдом доставляют груз изоляторов. Мы по-прежнему называем их резоляторы. Их складывают в пожарный сарай и там запирают. В последующие дни прибывают жестяные трубы, медный провод с изоляцией, выключатели и прочая арматура. Но мы без почтения относимся к этому непонятному слову, мы называем все привезенное дарматура. И снова я повторяю прежний довод: что такое «дарма», знает каждый.

Происшедшее на моей памяти появление этого иностранного слова в Босдоме позволило мне в дальнейшем краешком глаза заглянуть в формирование того полусорбского языка, среди которого я вырос: этот язык либо вообще не желает воспринимать иностранные слова, либо обтесывает их на свой лад, он не признает слов, обозначающих незнакомые для него предметы, а то и вовсе абстрактные явления, он перемалывает их до тех пор, пока они не начнут обозначать предметы вполне знакомые. Если смесь немецкого и польского порой называют польским на силезский лад, то должен признаться, что в молодости я говорил на славянском по-силезски, впрочем, кому дано еще до появления на свет подобрать языковую среду, которая станет для него родной?

Босдом захлестывают одно новшество за другим, а учитель Румпош становится председателем Босдомского Свето- и Электротоварищества. Он зорко следит за тем, чтобы все надежно хранилось под замком, и это вполне разумно с его стороны, потому что мы с Германом Витлингом давно охотимся за выключателем, чтобы узнать, как он сперва разрезает ток, а затем склеивает его обратно.

Потом приходят монтеры. Им надо где-то питаться и где-то спать. Монтеры бывают внутренние и внешние. Моя мать берет к нам на хлеба одного внутреннего монтера. Я недоволен ее решением. Внешние куда интереснее: они надевают на ноги железные когти и карабкаются на гладкие столбы. Об эту пору в Босдоме навряд ли сыщешь хоть одного мальчишку, который не мечтал бы стать внешним монтером. Все мечтают раздобыть железки для лазания, чтобы карабкаться с их помощью на гладкие стволы мачтовых сосен, заглядывать в вороньи гнезда и беличьи дупла, уничтожать ястребиную молодь.

Мельник Заступайт взял на хлеба одного внешнего монтера, седого Пауля. Пауль не любит умываться, горазд приударить за женщинами и хранит свои железяки не так, как положено. На воскресенье Пауль уезжает из Босдома. Альфред Заступайт приносит с чердака железные когти, пристегивает их к своим ногам и тайком учится в них ходить. Дело это не простое. Даже у настоящих монтеров, если они недостаточно широко расставляют ноги, когти иногда сцепляются. Лазанье с железными когтями Альфредко осваивает на вишне за амбаром и в ближайшее воскресенье после обеда выходит к нам на деревенский луг такой весь ученый-преученый. Он даже надел страховочный пояс седого Пауля и, переваливаясь как утка, шагает к нам на железных ногах. Мы восторженно приветствуем его. Дебют Альфредко разыгрывается на уже врытом столбе слева от нашей лавки: Альфредко обводит веревочную петлю своего пояса вокруг столба, защелкивает замок, вонзает в столб правый коготь, затем подтягивает левый. Все идет отлично, все идет прекрасно. Мы, а именно Ленигков Готлиб, Маттов Эзау, Маттов Хайньяк и хромой Ханшков Эрих, убеждены, что отныне все вороньи гнезда в округе станут нашей собственностью. На троицу мы вынем из гнезд воронят, которые уже готовятся к вылету, мы их выкормим и приручим. На дворе у каждого станет больше ручных ворон, чем кур, но вороны будут говорить по-немецки и этим отличаться от кур. Они будут говорить «Якоб! Якоб!» и будут знать, как их зовут, а если получится, мы еще разучим с ними «Румпош! Румпош!».