Стефани Леманн - Искусство Раздевания

— Хорошо. А твои?

Он был в традиционной, сшитой на заказ, белой рубашке из египетского хлопка за три сотни долларов и синем шелковом галстуке. Я тоже была при параде (хотя он вряд ли мог оценить это) — в черных брюках-стрейтч, застегнутой наглухо цветастой блузке и новых блестящих яркорозовых кроссовках. Я ждала, когда он выразит сожаление, что совсем меня не воспитывал, скажет, что переехать снова к Коко было бы, конечно, забавным, но почему бы мне не переехать к нему, чтобы мы наверстали упущенное?

— Все хорошо. Как кулинарная школа?

— Нормально. Как законы?

— Занимаюсь…

— Как дела у Эммы?

— Справляется.

— Ну и отлично.

— Знаешь, — улыбнулся он, — лучше не бывает.

— Здорово.

Эмма родилась, когда я пошла в среднюю школу. Тогда я была нескладным прыщавым подростком с перхотью в волосах, потрясенным неожиданно начавшимся половым созреванием. Эмма? Она была такая маленькая, миленькая и бесценная, обожаемая всеми, что хотелось ее убить. Но такие мысли возникали только у меня, и это было несправедливо. Она росла в их красивой квартире в Ист-Сайде. Ходила в лучшие частные школы, ездила в дорогие летние лагеря отдыха, жила в роскошных европейских отелях. Она имела все блага жизни, которых не было у меня, и к тому же росла в полноценной семье.

Когда я перестала их ненавидеть, мне захотелось жить с ними. И появилось чувство вины, что я вот так предаю маму, хотя это были всего лишь мои мысли.

Но Ли была чудесным человеком. Она работала адвокатом, специализирующимся на защите тропических лесов. И ее не волновало, если в квартире было неубрано. И даже несмотря на то, что она, как я думала, была помешана на дизайне одежды и интерьера, я ее прощала. Потому что она умела слушать других. Всегда заставляла говорить меня о своих проблемах и не лезла с советами. И она никогда не отзывалась плохо о Коко, хотя наверняка испытывала такое искушение. Просто позволяла мне рассказывать про свою мать. И мое отношение менялось от злости и агрессивности к осознанию собственной противоречивости. Потому что я понимала, что стеснялась своей матери. Она была не такой, как все, а я этого слишком долго не сознавала. Мне казалось, что у всех дочерей есть проблемы с матерями, а моя — лишь одна из разновидностей. И только в колледже я поняла, что это вовсе не разновидность, а абсолютно разное мировосприятие и жизненные ценности. И если до этого мне казалось, что все нормально, то теперь между нами разверзлась огромная пропасть. Но Ли никогда не настраивала меня против Коко. Просто пыталась помочь разобраться.

А потом, два года назад, у Ли обнаружили опухоль.

Год химиотерапии и облучения был сплошным кошмаром, но она прошла через это, и мы надеялись, что все позади. Но болезнь вернулась, поразив печень и легкие. Ли снова прошла сеансы химиотерапии, но опухоль продолжала расти. Ли слабела, сильно исхудала, начала задыхаться.

Она умерла дома. Ей исполнилось сорок пять.

Когда это случилось… отец позвонил и сообщил нам, что Ли умерла… И тогда я осознала, какое это счастье — иметь взбалмошную, сумасшедшую, но любящую мать, которая не болела в этой жизни ни одного дня.

В день похорон квартира моего отца была забита людьми, искренне рыдающими или притворно выражающими соболезнования. Я сидела на диване и чувствовала себя лишней. Коко рассказывала анекдот. «В отделение больницы звонит женщина и спрашивает, как чувствует себя миссис Джонс из 420-й палаты. Ей отвечают, что давление пациентки восстановилось, больная выглядит хорошо, и ее скоро выпишут. Звонящая отвечает, что очень рада, потому что она и есть та самая миссис Джонс из 420-й, а у врача узнать ничего невозможно». И я засмеялась. Засмеялась громко и весело над ее глупой шуткой. Потому что хотела показать десятилетней Эмме, что впервые в жизни не мучаюсь чувством ревности. Потому что моя мать, будь она шлюхой, самой последней потаскухой, в отличие от ее — была жива.

Конечно, я не высказала этого вслух. Но я так думала и смеялась… А потом чувствовала себя отвратительно. Меняло сих пор передергивает, когда я вспоминаю об этом. Не стоит говорить, что мы с Эммой никогда не были близки. Хотя иногда мне этого очень хотелось. Я знала, что мы должны наладить отношения, забыть все, что нас разделяет. И именно я должна проявить инициативу, потому что была старше. Но рядом с ней я не могла избавиться от чувства, что она считала себя лучше. Я была лишь бедной родственницей из далекого прошлого ее отца. Результатом не сделанного когда-то аборта. Глупо, конечно. Но я так и не смогла сломать этот барьер.

И теперь в ресторане я думала, смогу ли сломать наш барьер с отцом. Прошло почти три месяца после смерти Ли. Могло ли это изменить наши отношения? Сумели бы мы стать ближе, готов ли он поделиться со мной своими чувствами или отделается формальным замечанием о том, как это печально? Пока все так и было. Возможно, сегодня вечером…

— Я слышал, что здешний шеф-повар учился с Вольфгангом Паком, — сказал отец.

— Правда? Его замороженная пицца действительно неплоха…

— Вольфганг Пак известный повар в «ЛА», — добавил отец. — Знаешь, эти специальные рестораны для звезд?

— Да. — Неужели он думал, что я их не знаю? — У него тоже есть линия замороженной пиццы.

— Правда? — Отец отхлебнул глоток вина.

Или он считал, что известный повар, работающий в престижном ресторане, не может готовить замороженную пиццу?

— У тебя в последнее время было что-нибудь интересное в практике? — спросила я.

— Два сына, оспаривающие завещание. Их отец разбился в авиакатастрофе. Все деньги завещал собаке.

— Это жестоко.

Отец пожал плечами:

— Это личное дело каждого.

И снова глотнул вина. Мы пили легкое белое шардоне. Я заказала жареные каштаны с рагу. Блюдо оказалось восхитительным. Отец заказал кальмаров. Потом мы ели десерт из кусочков груши и миндального торта с карамельным соусом. Десерт тоже был очень вкусным и оригинальным. В разговоре мы, как обычно, не упоминали ни Коко, ни Ли. Он, как всегда, заплатил по счету, и мне в голову пришла мысль, почему я, взрослая женщина, ждала приглашения от своего отца жить у него? Не лучшим вариантом было и то, что я до сих пор жила у своей матери.

И все же в конце обеда он меня удивил. Мы уже стояли на улице перед рестораном, собираясь разойтись. И вдруг, после некоторого колебания, он спросил:

— Могу я попросить тебя об одолжении?

Моему отцу надо было что-то от меня?

— Конечно.

— Возможно, это несправедливо, но…

«Все, что угодно, — думала я. — Все, что угодно…»

— С тех пор как Ли умерла…

«И все-таки разговор зашел об этом?»

— У меня были тяжелые времена…

«Он решил поговорить о тяжелых временах? Вот так, посреди улицы, в толпе, когда мы почти попрощались?»