Рейчел Кинг - Полет бабочек

Я обязательно найду здесь свою бабочку — такое у меня чувство.

Мы уже направлялись к своей хижине, как вдруг небеса разверзлись и хлынул ливень. Невероятно, но он начался так внезапно — я даже не заметил, когда успели набежать тучи. Во многих отношениях дождь принес благословенную передышку после изнуряющей жары — и действительно, пока мы шли по лесу, наш провожатый рассказывал, что в самое жаркое время дня он обычно спасается тем, что спит. На обратном пути мы заметили нескольких наших соседей — издалека было видно, что они качаются в гамаках на своих верандах.

Что ж, моя малышка Софи, свеча у меня почти догорела, а рука уже болит от долгого писания. Обещаю писать тебе как можно чаще. А ты шли свои письма через агента Райдвела, адрес которого у тебя имеется, — он будет регулярно переправлять их мне. Ночи здесь жаркие, но без тебя, моя сладкая, мне все равно холодно.

Томас запечатал письмо и перевязал сверху бечевкой — для надежности. Эрни уже спал — лежа на спине, с открытым под усами ртом; при каждом выдохе в задней части его глотки рождался громкий хлюпающий звук. Томас писал письмо при свече из уважения к своему соседу. Мебели в их комнате было совсем немного. У противоположных стен висели два гамака, рядом стояло по письменному столику — для каждого из мужчин. В углу скучали самодельные полки — в ожидании, когда их заполнят распакованными книгами и собранными образцами насекомых.

Томас медленно стянул с себя рубашку. Она насквозь пропиталась потом. Он надел ночную сорочку, лишь на миг ощутив ее свежесть, после чего она тоже стала сырой. Опустившись на твердый пол, выложенный плиткой, он быстро прочел молитву, потом встал с колен и улегся в гамак. Это далось ему с некоторым трудом: сначала он попытался было залезть коленями вперед, но несчастный гамак то и дело проворачивался и сбрасывал его с себя. В конце концов Томас оседлал его — сел и осторожно откинулся на спину, ноги все еще оставались на земле. Затем он закинул ноги наверх и обнаружил, что так ему удобнее всего. Разумеется, приятно было для разнообразия сменить жесткую корабельную койку на такую постель.

После четырех недель, проведенных в море, Томасу пришлось заново привыкать к суше. Когда он шел по городу, ему казалось, что здания вокруг качаются. Но впервые за все время с начала путешествия в желудке царило спокойствие — если не считать волнения, снедающего его изнутри, — он даже почувствовал признаки аппетита, который совсем было покинул его где-то на бескрайних просторах Атлантики. За обедом он ел с жадностью; ливень к этому времени стал стихать. Джон Гритченс вернулся промокший до нитки и улыбающийся; схватив со стола полбуханки хлеба, он прошел к себе в комнату, оставляя цепочку мокрых следов на полу, — вскоре все услышали, как он энергично распаковывает вещи.

Ближе к вечеру Томас рискнул еще раз выйти наружу — бесперебойно стрекотали цикады и сверчки, запах сырой почвы, поднимавшийся от земли, впитывался в одежду, в кожу. Воздух был все еще влажным после ливня — он ощущал эту влагу на лице и на руках.

С приходом ночи тропический лес черным силуэтом выступил на фоне гаснущего неба. Казалось, он всасывает в себя остатки света. Томас постоял на балконе, обратившись лицом в сторону джунглей, и новая какофония ритмов, где преобладали рулады жаб и лягушек, окружила его со всех сторон.

Еще днем, когда они бродили среди деревьев, звуки джунглей просто околдовали его. В Англии лес — это спокойное место, где тишину нарушает лишь шорох собственных шагов по сухим сосновым иголкам, а звери и вовсе не попадаются на глаза. Здесь же воздух пронизывали крики птиц и обезьян, слышно было, как где-то падают ветки, как в подлеске снует разнообразная живность, какой-нибудь зверек мог выбежать навстречу, другие предпочитали скрываться в густых зарослях. Плотный воздух был горячим и влажным — казалось, что идешь сквозь теплую вязкую субстанцию.

Когда он увидел наконец свою первую морфиду — ее голубые крылья блестели на солнце, как витражные стеклышки, — он почувствовал знакомое напряжение плоти в штанах. Это было нечто такое, что он не мог объяснить и уже давно забросил все попытки сделать это. Еще с самого юного возраста его тело иногда — только иногда — вело себя подобным образом, когда он возбуждался, заметив бабочку или поймав ее. Это не доставляло ему никаких неприятностей, пока он в одиночестве скитался по полям Англии, — и случалось это не часто, а только когда он охотился за особенно редкими экземплярами, — однако если он был не один, то, по меньшей мере, возникало чувство неловкости. Но сейчас, сняв шляпу и прижимая ее к груди обеими руками, он наслаждался этим ощущением, когда отвердевшая плоть стала распирать бриджи при виде еще одной морфиды, а затем и парочки блестящих бабочек из семейства белянок.

Эрни наконец повернулся на бок и уже не храпел. Впрочем, из-за ночных звуков, доносившихся из леса, тише не стало, и Томас уже сомневался, удастся ли ему вообще заснуть. Он накрыл рукой пах и стал думать о Софи. О своей дорогой, милой Софи. О том, как ее крохотные тоненькие ноздри краснеют на морозе. О том, как она топает ножкой от досады, но при этом никогда не теряет хорошего настроения. Вспомнил, как они впервые занимались любовью, но не сразу же в день свадьбы — тогда ей хотелось, чтобы он просто обнимал ее, — а спустя две ночи. Ее полные груди были нежными и гладкими, а соски — холодными наощупь. Она вся дрожала, когда он вошел в нее в первый раз, но на следующую ночь сама притянула его к себе, в нетерпении задирая подол ночной рубашки. Лунный свет из окна серебрился в ее волосах, а глаза казались совершенно черными в полумраке. Через неделю она начала двигаться под ним, издавая тихие звуки. К тому времени она, водя его рукой, уже показала ему, где надо ласкать, чтобы доставить ей наибольшее удовольствие, и теперь они оба знали тела друг друга так же хорошо, как свои собственные.

Однажды он чуть было не занялся с ней любовью в парке, в укромном лесистом уголке, когда она отправилась вместе с ним собирать бабочек. У него был с собой плед, на котором они расположились рядом, в стороне от лесной дорожки. Он вспомнил, как поцеловал Софи и ее мягкий язычок затрепетал в ответ, словно крылья бабочек в банке, что стояла под боком. Одной рукой он опирался о землю и, когда поскреб почву, почувствовал сырой запах грибов. Ему захотелось придвинуться, чтобы лечь сверху, рот ее раскрылся шире, но, когда он начал поднимать ей юбки, она оттолкнула его руки и села.

— Не здесь, Томас, — попросила она.

— Все будет хорошо, — выдохнул он, — Никто не увидит.

Он стал покрывать ее лицо настойчивыми поцелуями, но она отстранилась и поднялась на ноги. Софи смотрела на него сверху вниз, а над ней возвышались стволы и ветви мощных дубов, светлые ее волосы выбились из прически и развевались вокруг лица. Руками она упиралась в бока — вне всякого сомнения, думая, что тем самым остужает его пыл, но он еще больше возбудился. Все же он отвернулся от нее и принялся собирать свои снасти, а она тем временем сложила плед и отряхнула юбки.