Клаудиу Агиар - Возвращение Эмануэла

— Не знаю. Это стихи. А стихи нельзя объяснить, Эмануэл.

Вернувшись к действительности, Лауру Боавентура усмехнулся над самим собой, над своими юношескими мечтами и словно пытаясь убедиться, что его призраки всё еще живы, слегка поправил сутану и зашагал дальше.

В баре, находившемся на ближайшем углу, хозяин заведения после нескольких вопросов представил ему Сайкалу, изменившегося до неузнаваемости и к тому моменту уже находившегося слегка под градусом. Они о многом успели вспомнить, прежде чем Сайкала поинтересовался:

— Лауру? А ты в курсе, что произошло с Эмануэлом Сантаремом после его возвращения из Сан-Паулу?

— Нет, мне ничего не известно. Расскажи, пожалуйста, — попросил Лауру.

— Сейчас я ничего не могу рассказать. Но мне кажется, что тебе как священнослужителю надо пойти в городскую тюрьму и утешить Эмануэла Сантарема. Ему там не сладко приходится. И если не проявить заботу и не поддержать его, даже не представляю, что с ним будет…

Он взялся за кружку, отхлебнул пива и добавил спокойным тоном: Эмануэлу сидеть еще много лет. Уж лучше бы он не возвращался.

В глазах Лауру Боавентуры смешались страх и любопытство. Все казалось более значительным и таинственным, поскольку Сайкала не пожелал вдаваться в детали.

— Почему ты не хочешь рассказать, что случилось с Эмануэлом?

— Не хочу. Что-то мне подсказывает, что я не должен лезть в это дело. Эмануэл, несмотря на приговор, невиновен. Суд ошибся, назначив ему наказание. Вот что я думаю.

— Ты хочешь сказать, что знаешь имена виновных?

— Возможно, но не напрямую. Я мог помочь Эмануэлу, но не хватило смелости, а потом все усложнилось. Нанта компания распалась, когда началось бегство — исход на «чудо-юг», а затем возвращение — и вот мы вернулись на круги своя…

— Я уже совсем запутался, — прервал его Лауру. — Скажи, я что-то еще могу сделать для Эмануэла?

— Конечно же! — ответил Сайкала. — Только прежде чем говорить с Эмануэлом, я советую тебе внимательно прочитать акт судебно-медицинской экспертизы.

— Какой?

— Это сложное название… Судебно-медицинской. Это заключение, которое дает судебный врач после того, как обследуют труп…

— Судебно-медицинской, — непроизвольно повторил Лауру, в то время как Сайкала вытащил из кармана несколько страниц и протянул их Лауру Боавентуре. Тот, в нерешительности, не знал, что делать с этими страницами. После секундного замешательства он, уже стоя, положил их в карман сутаны.

— Лауру, ты, правда, поговоришь с Эмануэлом? — ласково спросил Сайкала. — Городская тюрьма все на том же месте. Сегодня воскресенье, ты сможешь провести с ним почти весь день и выслушать его историю.

— Я пойду прямо сейчас и выслушаю историю Эмануэла Сантарема, — пообещал монах. — Надеюсь, что он не сразу меня узнает, и ничто не помешает ему рассказать всю правду, как на духу.

И он пошел.

Я уже толком не помню человека, указавшего мне дорогу, ведущую к Виа Дутра — шоссе, по которому почти все приезжают в Сан-Паулу или покидают его. Но, так или иначе, я шел по этому шоссе. Мелкие заботы, обычно переполняющие наши головы, улетучились. Так бывает, когда возникают более серьезные проблемы. На самом деле я вступал на совершенно новую стезю, забыв даже совсем недавнее прошлое. Все было подчинено одному единственному, не поддающемуся рациональному объяснению порыву, — идти вперед!

Мои глаза светились в ночи. Казалось, что за спиной наконец осталось самое страшное — агония прозябания там, куда я никогда не должен был уезжать.

Шаги, повинуясь какому-то импульсу, задававшему движение всем частям тела, иногда все же сбивались с ритма. Причиной могла быть сама одержимость желанием добраться до цели во что бы то ни стало, хотя бы пешком. Это было похоже на стремление как можно скорее покинуть место преступления и само по себе могло все осложнить, поскольку в такие минуты безотчетно поступаешь точно так же, как это делают беглецы. И невольно охватывает уныние. Ведь подсознательно чувствуешь, что одержим отчаянием. Людям это кажется подозрительным, и не имеет никакого значения, что ты не совершил ничего плохого. Может быть, как раз поэтому меня особенно угнетало, что будучи человеком порядочным и честным, обладающим правом спокойно идти куда вздумается, я выглядел как преступник, одолеваемый страхом.

Эту навязчивую мысль, полностью овладевшую мной под давлением какого-то злого рока, вопреки всем моим стараниям, не удавалось выбросить из головы. И наихудшим, как я понимаю сейчас, был именно страх. Страх, вызванный опасениями, что на меня будут смотреть с подозрением, независимо от всего моего прошлого, руководствуясь лишь предрассудками, подрывающими нашу веру в человеческую добродетель. Есть нечто, что, проявляясь бессознательно и отражаясь в машинальном жесте или мимолетном взгляде, выдает нас, заставая врасплох. Речь идет о едва уловимых деталях, которые точно и даже не без удовольствия схватывают старые, опытные полицейские, как правило, преувеличивая их значение. А в результате множество невиновных отбывают срок вместо закоренелых преступников.

У меня не было причин оправдываться, тем не менее не удавалось избавиться от страха как такового. Меня пугало все: будь то приближавшийся издалека свет фар или протяжный сигнал автомобиля. В эти мгновения я забывал, что подобные вещи всегда происходят на шоссе. Но все же я шел, продвигался вперед.

Какие тайные силы пробуждают одновременно смелость и нерешительность, вызывают энтузиазм и чувство беспомощности при встрече с неизвестностью? Я не знал и не знаю этого. Просто место, где я не мог продолжать жить, было отделено от желанного спасительного крова расстоянием, которое ноги отчаянно стремились преодолеть, вопреки сопротивлению холодной земли и шершавого асфальта. При этом рождалась стойкость, не зависящая от физических возможностей тела.

Нечто таинственное вело меня. Что это было? Не знаю. Сознание не контролировало, иду ли я по земле или ступаю в пустоту разверзшейся бездны, привыкшей пожирать автомобильные шины, а порой и что-то живое. Все казалось зловещим.