Петер Маргинтер - Барон и рыбы

Г-жа Сампротти наблюдала из окна своего кабинета за снующим по двору с бумагой и корзинами Симоном и бароном, торгующимся, сидя в садовом кресле, с двумя погонщиками мулов. Теано, выглядывавшая украдкой из окна напротив, даже растрогала ее: худая щека и большой глаз, остальное скрыто печально болтающейся рваной занавеской черного тюля. Потом Теано исчезла, а Саломе Сампротти взяла хрустальный шар и погрузилась в созерцание сцены, разыгрывавшейся через несколько комнат, у Симона.

Симон был очень занят, но неприятное ощущение в районе диафрагмы, связанное, вне всякого сомнения, с мыслями о Теано, постоянно усиливалось, Теано же не давала, образно говоря, заткнуть себе рот ни бумагой, ни корзинами. Когда он вернулся от барона, она уже сидела у него на подоконнике в том же самом платье, что было на ней во время их первой совместной прогулки к развалинам на горе.

— Как мило, что ты зашла, — хмуро поздоровался Симон. — Где ты была прошлой ночью?

— В постели. Я думала.

— А позапрошлой?

— В пещере у Пепи. Сеньор Бамблодди показал мне дорогу.

— Что-о? — Потрясенный Симон уставился на нее.

Теано соскользнула с подоконника, повернулась к нему спиной и смотрела на снежные вершины гор, сияющие в лучах заходящего солнца.

— Что тебя удивляет? Как будто ты этого не умеешь, и тетя тоже.

— Что-о?

— Вспомни же: еще тогда, в нашем гнезде на дубе! Ты сам рассказал мне, о чем они с бароном говорили. А теперь ты удивляешься, что я была в пещере!

— Да что тебе там понадобилось?

— Я вообразила, что там, в пещере, найду ответы на все вопросы: барона, тети, твои и мои.

— И?..

— Нашла. Но я их не понимаю. — Она вдруг съежилась и беспомощно заплакала. — Не понимаю! Я слушала рыб: барон говорит, что это моржи! Я их слушала. Знаешь, Симон, они и рыбы, и не рыбы…

— Они моржи.

— Моржи и не моржи! Они так поют, что сердце разрывается. Петух кукарекает, кошка мяукает, а эти моржи — поют! А они не должны петь. Не знаю, что они там должны делать, но уж не петь. И с тобой то же самое: ты и человек, и не человек.

— Теано!

— Нет, не спорь! Люди ходят, сидят, лежат, стоят, бегают — а ты летаешь. Если человек летает, он уже не настоящий человек, как поющий морж — не морж. Я тебя выследила, Симон! Я спряталась в сарае рядом с лачугой и глядела, как ты тренируешься, пока все спят: барон, пастух с семьей, овцы в хлеву и лошади в стойлах. На первый взгляд могло показаться, что ты решил тихо-мирно прогуляться по росе, ну просто добропорядочный гражданин, озабоченный своим здоровьем, а не чудище невиданное: приседает перед сараем, где я шелохнуться боюсь, потом — бегом вокруг липы, через лужайку и к лесу. А там — туман, и я сначала подумала, это из-за него ты кажешься таким бледным и прозрачным. Но вдруг поняла, что сквозь тебя деревья видно! А ты пошел дальше на восток к полянке, и солнце взошло, как раскаленное стекло.

— А при чем тут полеты?! — защищался Симон. — Простой обман зрения. Солнце и туман, вот и все.

— Не ври, Симон! Я видела твое лицо, совсем близко. Ты же возвращался мимо сарая. И я тут же поняла, что наверняка ты только что летал.

— Стало быть, не как тогда, над кроватью?

— Нет. Ну сознайся, ты ведь можешь просто взять — и исчезнуть, если не захочешь больше оставаться!

— Да, черт побери! — рявкнул он, топнув ногой. — И если ты и дальше собираешься меня злить, я исчезну прямо сейчас! — И выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

Саломе Сампротти неуклюже выбралась из-за третьего сына шестого герцога как раз вовремя, чтобы подхватить зашатавшуюся Теано и усадить ее в большое кресло. Поднеся к ее носу флакон с нюхательной солью, она терпеливо ждала, пока племянница не очнется от короткого обморока.

— Он никогда еще так не злился, — тихо сказала Теано.

— Они всегда так, когда выведешь их на чистую воду, — просветила ее Саломе Сампротти.

— Ты знаешь, как он это делает?

— Летает? Увы, нет. Заполучив его в дом с бароном и беднягой Пепи, я надеялась разузнать об этом поточнее. Не подумала, что это может получиться само собой, пока все наше внимание приковал к себе барон. А теперь он, кажется, овладел этим искусством почти в совершенстве. То, чем он так потряс тебя пару месяцев назад, — просто детская игра. Этому всякий может научиться. А вот овладел ли он уже ахронией?

— Чем?

— Тебе этого не понять, детка. Предполагается, что такие, как он, сперва освобождаются от естественной фиксированности в пространстве и могут, когда захотят, переноситься на самые дальние звезды. В начальной стадии это и называется полетом, хотя не имеет ничего общего с перемещением птиц или воздушного шара. А когда они не связаны больше пространством, время тоже быстро теряет власть над ними.

— Так они?..

— Бессмертны и вездесущи? Может статься. Но их вечность — вечность адская, они ведь не всемогущи.

— А пока они только летают, их зовут ведьмами?

— И колдунами, в зависимости от пола. Тут единственное спасение для них — костер, только так можно остановить болезнь. Жаль, мы стали слишком гуманны, чтобы решительным вмешательством спасти то, что еще можно спасти. А впрочем, этот д-р Айбель еще может всех нас оставить с носом.

В своей комнате Теано поспешно разделась и постояла в темноте совсем нагая. Потом зажгла свечу и подошла к зеркалу. Нежно коснулась своего отражения, теплая рука тронула холодную стеклянную руку.

— Теано, тебя любил дьявол, — шепнула она.

Когда маленький караван свернул у крохотной деревушки Борро эль Карриль де Кахуэте Мовердо с дороги к Лимоле на боковую тропку и вступил в местность, как две капли воды похожую на подступы к ущелью, куда они с Пепи столь необдуманно устремились в начале несчастной авантюры, барон содрогнулся. Узкую тропу обступили ели в седых бородах лишайников, по мху скользили пятнистые саламандры, в хаотическом нагромождении скал шумел ручей. Темный лес перемежался солнечными склонами, на которых, свернувшись в терновнике, дремали ленивые змеи.

Барон снял элегантную панаму и отер пот со лба. Дружески хлопнул по боку равнодушно переваливающегося под ним мула и окликнул проводника, сурового горца, шедшего широким шагом во главе каравана.

— Уже недалеко, дорогой барон, — успокоила Саломе Сампротти, ехавшая за ним на белом осле. — Я всего раз была в Монройе, но тогда мы добрались до замка меньше чем за два часа.

— Мы уже больше двух часов как свернули, — укоризненно заметил барон.

— Седло у меня жесткое, как костяное, — пожаловался Симон; его мул обнюхивал круп осла г-жи Сампротти. — Как будто я сижу прямо на хребте у этой лошади.

— Симон, это мул, — поправила Теано, замыкавшая процессию. — Мой осел тоже не слишком-то удобен. Можем поменяться, если хочешь. — После пролога к громкому скандалу, досрочно завершенному захлопнувшейся дверью, она была ласкова, как кошечка.