Мануэл Тиагу - До завтра, товарищи

— Совершенно забыл! Столько хлопот, столько сложностей, что я забыл совершенно. Кроме того…

Важ сухо прервал оправдания и переменил тему. Его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным, но в голосе, когда он в первый раз обратился к адвокату на «ты», прозвучали насмешливые и презрительные нотки:

— Послушай, товарищ, я буду спать у тебя дома или прямо здесь?

Адвокат занервничал. Куда девались сдержанность и уверенность, с которой он излагал свои идеи. Он подтащил кресло ближе к Важу, сел, чуть наклонился и начал оправдываться: надо понять ситуацию, оставаться здесь крайне неосмотрительно. В семь утра придет уборщица, а если выйти раньше, могут увидеть и принять за вора. Что же касается дома, нельзя забывать, что у него буржуазная семья, жена ничего не смыслит в этих делах, да и служанка… Ведь товарищ понимает, не так ли? Речь адвоката, обычно плавная, уверенная, стала сбивчивой и торопливой.

Важ поднялся. В мыслях он видел перед собою жену Мануэла Рату, сидящую на полу у потухшего очага, ее глаза, блестящие от усталости и волнения. Видел девочку, прикорнувшую рядом с матерью. Воспоминания осветили улыбкой его насупленное лицо. Адвокат расценил улыбку как знак согласия с его доводами и немного успокоился.

— Хорошо, — сказал Важ, протягивая ему руку, — всего доброго.

Адвокат проводил его по коридору, где стоял велосипед, и проверил, спокойно ли на улице. Когда Важ собрался выйти, адвоката внезапно осенило.

— Друг! — позвал он. Важ обернулся, адвокат полез во внутренний карман пиджака. — Может быть, вам нужны деньги?

Важ не ответил и вышел на улицу. Адвокат вернулся в кабинет, зло закурил, отодвинул штору на окне и долго смотрел в даль темной пустынной улицы.

Только на следующее утро Важ мог отправиться к Перейре. Если ехать по дороге, это займет не больше часа, а в его распоряжении более пяти часов. Но ему даже в голову не приходило искать место в гостинице. Слишком поздно, он может вызвать подозрения. Важ сознавал, что его помятый и изношенный костюм в страшном беспорядке, обувь набухла от воды и грязи. Он настолько ослаб от голода и недосыпания, что не смог бы прошагать всю ночь. Нужно отдохнуть, даже если придется улечься в грязной канаве. Важ уже целую неделю ездил по району и за это время спал не больше трех-четырех часов в сутки, две ночи провел без сна. Проехал сотни километров на велосипеде, исшагал десятки верст пешком, едва подкрепляясь скудным обедом.

Важ вспомнил, как несколько месяцев назад у него состоялась встреча недалеко от этой дороги, близ спокойной речки, в тени старого акведука. Ярким солнечным днем он с товарищами ел огромную лепешку с омлетом, посыпанным зеленью петрушки. Важ пошел к тому месту. Поскальзываясь на глинистой тропке, он добрался до речки, увидел темное пятно акведука. Прислонил велосипед, сел на сырой и холодный камень. Под ногами лужи. Арка акведука не укрывала от дождя и порывов ветра. В темноте проглядывали очертания двух ив, слышался шум воды.

Он поднял воротник пиджака, натянул берет до бровей, уперся локтями в колени, закрыл лицо ладонями. Снова возникли перед ним жена и дочь Мануэла Рату, прикорнувшие у прогоревшего очага. Он наваливался на него всей тяжестью, потом отступал и наваливался снова. На рассвете, когда Важ, дрожа от холода и слабости, снова отправился в путь, то не смог бы сказать, спал он у развалин акведука или ему так и не удалось заснуть.

Самого Перейры не было дома, но Консейсон, скрестив руки на груди, сказала своим протяжным певучим голосом, что он скоро вернется. Консейсон была полная и румяная (с белыми зубами, которые она показывала каждую секунду); черные, заправленные за уши волосы собраны на затылке в огромный пучок, схваченный гребенками.

— Хочешь кофе? — спросила она. Важ кивнул, она поднялась и прибавила: — Сначала пойдем посмотрим моего малютку. — Она потянула его за руку, почти насильно подняв, повела в другую комнату.

— Тсс! — она приложила палец к губам, подошла к плетеной люльке и сняла покрывало. Из одежек виднелось крохотное, сморщенное и красненькое личико в просторном белом чепчике. Рядом с личиком младенец держал сжатый кулачок, тоже красный и сморщенный, с такими тоненькими хрупкими пальчиками, что страшно тронуть.

— Хорошенький, да? — шепнула Консейсон. Осторожно присела и нежно поцеловала ручку малыша. Вернувшись на кухню, она зажгла керосиновую плитку и спросила:

— Ты знаешь что-нибудь о Друге?

Два года назад, вскоре после свадьбы, Перейра пришел домой в час ночи в сопровождении незнакомца. Тому нужно было втайне от соседей провести у них несколько дней. Консейсон посмотрела на гостя недоверчиво. Когда на следующий день ом после обеда предложил помочь вымыть посуду, она возмутилась. Незнакомец едва улыбнулся и вымыл посуду. Невозможно было питать антипатию к такому спокойному и дружелюбному человеку. Он разговаривал мало, но, когда рассказывал что-нибудь тихо и серьезно, Консейсон хотелось, чтобы он не умолкал. Она никогда не слышала, чтобы так говорили. По его спокойному веселому виду никто бы не догадался, что этот человек занимает высокий пост в партии и жизнь его в опасности. Муж рассказал Консейсон, что Друга чуть не схватили, полиция ворвалась в дом, ему удалось выбежать, в него стреляли. Устроили настоящую облаву. Друг провел у них в доме пять дней, большую часть времени писал, сам убирал постель, помогал чистить картошку, мыть посуду. Он проявлял интерес ко всему, но вопросы его были деликатны и ненавязчивы, а ответы всегда искренни. Через пять дней он ушел на рассвете вместе с присланным за ним товарищем. Долго потом Перейра вздыхал, глядя, как жена украдкой вытирает русой мокрые от слез глаза.

— Его убьют, если поймают, — сказал Перейра.

Консейсон не понимала, за что преследуют и убивают таких людей.

Та встреча окончательно связала обоих с партией. Их дом превратился в «опорный пункт» нелегального аппарата, а потом, когда Перейра стал руководителем местной организации, — в «связной контрольный пункт». За эти два года тут регулярно встречались многие партийные работники. Но Перейры скучали по Другу. У всех были имена. Тот для них оставался просто Друг. Когда Важ пришел к ним в первый раз, он ничего не ответил на расспросы о Друге, потому что не знал, о ком идет речь. Хозяева сами мало что знали. Потом Важ выяснил у руководства, и супруги узнали, кем был этот товарищ, узнали его имя и самую известную подпольную кличку. Но для них он навсегда остался Другом.

Важ допивал кофе, когда вернулся Перейра, коренастый, с черным от солнца лицом и зелеными, как у кошки, глазами.

— Они уже идут! — входя, сказал он.